Тарантул
Шрифт:
– Все-все, целую, - осторожно прикоснулась к моей щеке.
– Подозреваю, что мы ещё встретимся в этой жизни. Ты у меня боец!..
– Алиса...
– Будь умницей, Чеченец!
– и, отмахнув невесомой рукой, исчезла.
Дверь лязгнула, как сталелитейный нож гильотины, и я остался в купе один. С фантомами прошедшей ночи, отражающиеся в зеркалах. И тенью, на щеке которой крововавили два исламских полумесяца.
Потом были холодный утренний перрон, зловонный запах сопрелых тел в ангаре вокзала, заспанные лица обреченных на бескровную и бессрочную жизнь, выдавливаемые из электричек в беспощадный
Когда поток пригородных пассажиров схлынул, я зашел в вагон электропоезда. Он был совершенно пуст, храня лишь на лавочках изношенные куски душ, так похожие на истрепанные в давке газеты.
К радостному удивлению мамы я занял активную социальную позицию. Выражалась она в том, что приткнулся в ВОХР нашей знаменитой ковровой фабрики имени Розы Люксембург. Бывший военрук нашей школы, майор в отставке Дыбенко принял меня с необыкновенной душевностью.
– Нам такие герои нужны, - сказал он в маленьком казенном кабинете, которые прошли огонь, воды и медные трубы...
– И удивился.
– Ты чего скалишься, Иванов?
– Это так, Семен Семенович, нервное. Контузия.
– Ой, гляди, солдат, у нас служба строгая. А нервы лечить надобно.
– И выудил из тумбочки ополовиненную бутылку водки.
– Что ни на есть лучшее лекарство.
– Не пью, - огорчил начальство.
– Плохо, - резюмировал Дыбенко и, ухнув в себя стакан, занюхал дребезжащей связкой ключей. Серьезно подумал.
– Берем с испытательным сроком - месяц.
– И на том спасибо.
– У нас, голубь мой, своя специфика, - озорно подмигнул.
– Времечко знаешь какое? Тяжкое, как кузнечный пресс. А кушать всем хотца-ца-ца!.. Ежели понравишься начальству, пойдешь на повышение...
– Куда выше?
– Есть-есть куда, - заговорщически подмигнул.
– Буду стараться, - пожал плечами.
– И хорошо, - сказал бывший военрук, вливая в себя очередной стакан. Чем меньше вопросов, тем выше доверие. А чем выше доверие, тем больше благо-го-го-госостояние народа! За русский народ во всем его много-го-го-гобразии!..
И я начал трудовую деятельность. Специфику мне объяснили бойцы ВОХРа Козлов и Федяшкин, два выносливо пьющих дядька, похожие своими краснознаменными пропойными рожами на братьев-близняшек.
Территория фабрики была обнесена новым бетонным забором, поверх которого извивалась колючая проволока под током. Напряжение слабенькое: убить - не убьет, но протрезвит шальную головушку. Раньше, до капитализма, куда было проще - и забор дырявый, и ВОХР вечно на бровях, а нынче директор Серов, как князь в вотчине, правит непоколебимой дланью. Что, впрочем, не мешает людям жить по социалистическим законам, то есть тяпать фабричную продукцию на сторону.
– Ковры?
– удивился я.
Охранники посмеялись - на "Розе" коллектив бабский, тянут тетки полуфабрикаты - нитки там, шерсть, краску. Хитрожопые бестии, чего того не удумают, чтобы растащить свою же собственность, поскольку являются членами акционерного общества "Русь-ковер". Не понимают своей выгоды и вместо того, чтобы ждать дивидендов на свою бумажную акцию, тащат все материальное, что под руку подпадет.
– Да, - затужился я.
– И что, мне с бабами колотиться?
– Зачем?
– удивились Козлов и Федяшкин.
– Баба на то
– Я не пью, - и потянулся к грязному окну и, глядя из затхлой и прокуренной проходной на фабричные строения и складские помещения, на странную сторожевую вышку, охранявшую какую-то спецзону "А", на загружаемые ковровыми рулонами машины, на асфальтированное, оплавленное солнцем пространство, по которому ходили умаянные безнадежностью и отчаянием люди, понял, что среди них скоро буду и я.
Испытательный срок мной был пройдет с трудом - я не пил водку, тискаемую бабульками, и не пытался решить вопросы полюбовно с боевыми и веселыми молодками. Реквизировал краденное и отпускал воришек на все стороны. Почему-то такое положение вещей никого не устраивало. Коллектив ВОХРа во главе с майором в отставке Дыбенко посчитал, что я хочу выглядеть лучше, чем есть на самом деле, и своим поведением дискредитирую службу охраны. Женский коллектив фабрики тоже проявлял недовольство - срывать коммерцию из-за одного принципиального импотентного болвана? И потом, удивлялся Дыбенко, ты, сукин сын, не понимаешь своего интереса, будь активнее и прямым ходом в охрану зоны "А". На мой вопрос, что это за потайная зона такая, о которой мало, что известно, майор скроил многозначительную рожу и ответил: это есть государственная, ик, тайна. Тогда я спросил у своих подельников.
– А хрен его знает, - ответил Федяшкин.
– Туда сам хозяин набирает охрану.
– А я солдатиков видел, - вспомнил Козлов.
– А по ночам вроде как танки заводятся.
– То не про нашу честь, - сказал Федяшкин.
– У нас свой фронт работы...
– Интересно, - покачал я головой.
– Может, какая коммерция? СС-20 выпускают или танки.
– Кому сейчас нужны эти короба, Чеченец, - оскалился Козлов.
– Небось, ковры налево плывут.
– Ладно вам чесать языки, - перебил товарища Федяшкин.
– Не наше это дело.
– А вот Лехе все одно надо стараться, - заметил Козлов.
– Молодой еще... Мы-то ладно, мы - к пёз... ам, а ему к звездам!
– Хорошо, - согласился я, - пристрелю какую-нибудь старушку.
Надо. Надо было вбиваться в общий молекулярный ряд. И чувствовал, что совсем скоро это случится. Если уж разлагаться в кислоте повседневности, то вместе со всеми.
... Я стоял в очереди в гастрономический отдел как все. Терпеливо и спокойно. Слушал, как частит раздрызганный кассовый аппарат: бой-баба с иезуитской невозмутимостью рассчитывала наши судьбы.
– Алеша, - услышал знакомый голос и оглянулся.
Полина, девочка из прошлой жизни, которая когда-то мне нравилась. Повзрослела, смотрела внимательно и недоверчиво, словно боясь, что я припомню свой первый день после возвращения.
– Я стою за пельменями, - признался.
– Тебе нужны пельмени?
– Нет, - ответила она.
– Я их не люблю, они такие липкие, как пластилин.
– Надо жрать, как и жить, с закрытыми глазами, - пошутил.
– Я так и делаю.
– Да?
– посмотрела, и в её взгляде заметил жалость. Ко мне, стоящему в общей очереди?