Тарантул
Шрифт:
– Ничего, - ответил я.
– Отобьюсь.
– Нет, мой друг героический, там десяток "афганцев", а уж они известные псы войны.
– Все мы псы войны, - сказал я.
– Да, помирать-то рановато?
– Надо подумать, - признался, - как жить дальше.
– Вот и ладненько, - поднялся.
– Мусора день-другой будут рыть землю семь трупяков за раз много даже по нынешним временам; так что все пока залягут в берлоги, - и посчитал нужным уточнить.
– Наши менты намертво повязаны, купили мы их с потрохами, да из белокаменной, говорят, шлют бригаду... Кость им можно кинуть тоже, да
– Чай, мы не богоугодное заведение?
Я открыл дверь - мы начали прощаться. И я задал вопрос, давно меня мучивший. Я спросил про девочку Вику, которую мы в школе называли Победой.
– На игле, - поморщился Соловьев.
– Заделала аборт, дура, а потом села на "продукт". Пытался вытащить, да куда там...
– отмахнул рукой.
– Идет до победного конца!
– До победного, - повторил я.
– Чего? Хочешь навестить подругу дней минувших?
– хохотнул.
– Не советую, Леха. Окончательно потеряешь веру в человека.
– А вдруг нет.
– Тогда прикупи маковой соломки. Для душевного разговора.
– Где?
– У Соньки привокзальной. Ее все знают. Такая бой-баба.
– Ты чертовски предупредителен, Соловушка, - проговорил я.
– Впрочем, был таким всегда.
– И буду, - засмеялся, похлопал меня по плечу.
– Эх, Алеха-Алеха, романтик ты наш.
Я не сдержал слово, данное маме, и вышел под дождь. Единственного, кого боялся в своем городке, это был я сам, точнее темный человек с полумесяцем, всаженным в кровоточащее славянское сердце.
Несмотря на дождь, над привокзальном базарчиком парил теплый торгашеский душок. Я прошел между рядами, проявляя интерес к семенам и их производным. Угадать Соньку было невозможно - все были бой-бабы, на лицах которых отпечатывалось тавро азиатского равнодушия и безликости. Наконец бабулька в телогрейке с выжженной хлоркой надписью "СССР" заговорщически спросила:
– Чего надобно, сынок?
– Того, - со значением мигнул.
– Соньку надоть?
– Есть Сонька, - и, показав на тетку, поперек себя шире, обвязанную оренбургским платком, заверещала.
– Сонька, а, Сонька, клиент!..
Купчиха с апатичными, протухшими глазами отсыпала в кулек два стакана мелко нарубленной, высушенной травы и подала товар со словами:
– На здоровье, - и даже предприняла попытку мясисто улыбнуться. Приходьте ещо.
– Непременно, - шаркнул ногой и ушел, размышляя о том, какого цвета кровь у подобных животных образований.
Потом долго бродил по тихим, сникшим от непогоды, переулкам слободки, распластавшейся за железнодорожным вокзальчиком. Дачное местечко считалось уркаганским среди законопослушных граждан, о нем ходили легенды, похожие на страшилки, мол, где не копни, наткнешься на истлевшее тело.
Верно было лишь одно: молодые "слободские" держали территорию под контролем и не любили, когда молодые городские являлись на их знаменитую танцплощадку, находящуюся близ свалки старых паровозов. И тогда частенько в мордобое на лунных путях рвался хрипящий мат, хрустели ребра и проливалась сопливая кровушка.
За мокрыми, почерневшими и покосившими заборами крылись старенькие домики. Кажется, там жили люди?
Не знаю, что заставило меня прийти на улицу Энтузиастов, 66, адрес,
Открытая калитка скрипела на дождливом ветру. Дом был полуразрушен, со следами пожара, когда-то вырвавшегося из разбитого окна. Хвосты из сажи были похожи на мазки пьяного в дым абстракциониста. В уцелевших окошках пылились занавесочки с рюшечками. Под домом штормил волнами блесткий от дождя кустарник.
Нищий и бездыханный мир, подозрительный своей мертвой тишиной. Я поднялся на крыльцо - из приоткрытой двери тянуло сквозняком.
Окно было разбито на кухне, схожей на мелкую свалку: прожженный матрац, банки, битые склянки, облитая потоками кала плита. И тошнотворный ацетоновый запах, пропитавший притон. Я прошел по убогим комнатам, там находились какие-то полумертвые люди, они смотрели на меня и не видели. В дальней клетушке обнаружил того, кого искал. И не узнал девочку Викторию, превратившуюся в источенную пороком тетку. Была одета в летнее цветастое платьице, на ногах - резиновые сапоги. Похрапывала на панцирной сетке кровати. На изгибах локтей - гематомы от следов иглы.
Ко всему можно привыкнуть, но когда на твоих глазах разлагается тот, кто совсем недавно был чист и вечен в своей молодости, кто тебе нравился...
Хотел уйти, да вспомнил о "продукте". Вырвав кулек из кармана куртки, сделал шаг в сторону кровати и увидел в раковинах чужих глаз перламутровые зрачки. Храп прекратился и слабо знакомый голос с трудом произнес:
– Еп-п-пи за дозу.
– Вика, - сказал я.
Открыв глаза, попыталась сосредоточиться:
– А ты кто?
– Алеша.
– Алеша?
– не узнала, скользнув взглядом по руке с кульком.
– Солома?
– Овес, - нервно пошутил я.
То, что произошло далее, трудно объяснить словами. Гибнущее, казалось, существо в мгновение ока превратилось в энергичную фурию. Спружинив лопатками о металическую сетку кровати, она взвилась, цапнула кулек и метнулась из клетушки с буйным ором о том, что будет варить "кашу".
В комнатах началось движение - возникало впечатление, что мертвые восстали из тлена. В кухне гремела посуда - я прошел туда. На газовой грелке шипела кастрюля. Моя бывшая одноклассница заливала в неё бесцветный, едкий ацетон; так заботливая мама разбавляет кашу молоком. Потом, помешивая варево ложкой, оглянулась на мой голос и выказала удивление:
– О! Иванов? А ты как тут?
– Проходил мимо.
– На тебя дозы нет, - предупредила, с удовольствием вдыхая пары яда. Из двух стаканов - шесть дозняков и нас вроде столько... Одно плохо вены ушли, - продемонстрировала изгибы локтей.
– Спрятались, суки, от иголочки.
– Вытащила из тумбочки алюминиевую миску со шприцами.
– Прокипятим наши баяны и песенку споем... Ты думаешь, я конченная? Не-а, застопорю себя мигом, вот тебе крест...
– И перекрестилась ложкой, которой мешала варево.
– У нас тут конченные... и Борюха, и Вовик, и Танька-Соска, и Валька, и Чубасик, и Лужа... И все почему? Нет силы воли, да и кровушка мертвая... А ты меня знаешь, я крепкая, как сталь... Интересно иголочки из стали делают или как?