Тарантул
Шрифт:
А вот душа была спокойна и легкомысленна. Она плавала по огромному подземному бункеру облачком и поглядывала на телесный кокон с мирским сожалением, мол, что делать, Бог терпел и нам велел.
Дальний прожектор слепил глаза и я не знал, где находится Чеченец. Должно, размышлял где-нибудь в потемкам о смысле своей потаенной жизни?
Я не испытывал страха. Когда свободен дух, какой может быть страх? И перед кем? Все эти азиатские способы умерщвления доказывали, у затейников из общества спасения самих себя то ли клиняло мозговые извилины, то
Затейники со стрелами не понимали: они смешны и бессильны в своем патологическом желании запугать вольного человека. Помимо всего, я был защищен… дискеткой, которую все мечтали найти. Где этот маленький пластмассовый кусочек с как бы металлической застежкой? Ни одна живая душа не знала о её местонахождении. Об этом мог ведать только тот, кто бегло переходил из мира света в мир теней. Имя ему было — Чеченец.
И пока он будет молчать, буду жить я. И пока буду жить я, будет существовать он. Как говорится, в этом житейском вопросе наши жизненные интересы полностью совпадают.
А то, что нас ждут трудные времена сомневаться не приходилось. Полет на дыбе покажется полетом на дельтаплане над крымскими ущельями и мелким морским заливом.
И я понимал господина Арсения: владеть несметными сокровищами и подыхать от голода. Да, ещё быть битым в родных стенах. Обидно.
Обидно и мне, что оказался поразительным обалдуем, так и не взявшего в толк, что смертельная игра переходит в свое логическое окончание. А это значит, тот, кто переставляет фигурки на поле жизни, жалеть их не будет.
Имеется две противоборствующие как бы группы: «Русь-ковер» и «Красная стрела». Они разные, как луна и солнце, но цель одна — вырвать из мира теней полезную для собственной жизнедеятельности информацию.
Думаю, отчим прекрасно понимал, что одновременная игра за две команды к добру не приведет и поэтому решился застраховаться. Не учел лишь нашего национального характера: мы сначала рубим сук, на котором сидим, а потому изумляемся, почему кувыркаемся вверх тормашками вниз.
И все бы хорошо, да в эту вполне гармоничную схему не подпадает одна из главных фигур — офицер по имени Вирджиния, она же моя первая и последняя любимая женщина.
По сути дела о ней ничего не знаю. Одно твердо знаю: она сладострастная баба и ей тоже нужна информация.
Не ради же спортивного интереса и азарта меня запустили в потустороннее пространство? Чтобы туда пробиться необходима соответствующая работа всех служб. Каких? И кто, всесильный, стоит за хрупкими, скажем так, плечами майора? Неизвестно.
А что, если самое первое её появление в городке Ветрово было не случайным? Работа в школе — прикрытие, на самом деле — выполнение специального задания родины.
Нас, доверчивых школяров, она привлекла легкостью и независимостью: говорила и делала, что хотела. Потом перезнакомилась со всеми нашими родителями. Да-да, так оно и было. С моей мамой — лучшая подружка,
Тут я вздернулся на дыбе от воспоминаний: проклятье! Ведь однажды даже приревновал её к Лаптеву. На что Вирджиния, смеясь, сказала, что у неё с ним исключительно деловые контакты… Я тогда удивился про себя: какие могут быть контакты с торгашом?
Потом её видели в обществе директора ковровой фабрики имени «Розы Люксембург». Тоже деловые контакты? Или обсуждали поведение на уроках детишек: Саньки Серова и Лехи Иванова?
Как это не прискорбно осознавать, но, думаю, мы и вправду были лишь прикрытием для неких деяний симпатичной и общительной училки. Каких? Теперь начинаю понимать, что её странная привычка курить папиросину с марихуаной не была случайной. А эта подозрительная дачка, якобы Веркой снимаемая, куда мы однажды с Сашкой завалились без особого на то приглашения?
Нет, предупредили о своем появлении телефонным звоночком — и закатили через час. Вирджиния уже не работала в школе, а находилась, как выразилась, в творческом поиске — и как тому доказательство: на солнечной лужайке корячился мольберт с какой-то мазней.
Мы тогда были настолько одурманены образом прекрасной Дамы, что не задавали себе никаких вопросов. Или не хотели задавать их. Так проще было жить.
А дача вполне соответствовала образу «вольной живописце»: большой кирпичный дом со стеклянной верандой. Хозяйственная постройка, банька. Сад и огород. И над всем этим летний дурманящий сладковатый запах. Теперь понимаю — это был запах смерти. Там, на огородике, прорастали высокие и странные заросли — малахитовый лоскуток цветущей конопли.
Я бы не обратил внимания, да Сашка грозился побегать по конопле в чем мать родила. Зачем, удивился я. Дурашка, ответил мой друг, чтобы собрать пыльцу с голого тельца. И что потом? А потом заправиться в полет. В какой полет? Да, иди ты к черту, не выдержал Саня. Погоди-погоди, попридержал его, ты хочешь сказать, что Верка сигает по этим кустикам нагишом? Ну ты, Леха, совсем дурновой, рассмеялся, уходя от ответа. Совсем шуток не понимаешь, да?
Этот треп мог зародить в мою душу первые сомнения, да был настолько занят своими внутренними желудочными переживаниями, что вынес его за скобки. Меня больше волновала перспектива увидеть любимую женщину обнаженной. А где — это уже не имело никакого значения.
Она же, как понимаю, играла со мной. Я ей был нужен как сытой кошке голодная мышка. Варвара Павловна выполняла какую-то свою колдовскую миссию, а я был лишь одним из многих, кто помогал ей в этом.
— Привет, мальчики, — встретила нас на веранде. Была в атласом халатике, держала в тонких декадентских пальчиках сигарету. — Что случилось?
— Проездом, мадам, в святой город Иерусалим, — дурачился Санька и, наклонившись к её руке, чтобы поцеловать, неожиданно поймал сигарету губами и глубоко затянулся. — О! Какое щастья есть ещё на земле!