Тень Аламута
Шрифт:
– Да. Вырезать нос. Снять губы, обнажив десны. Уши, щеки, веки… Арман – мастер своего дела, девочка моя. Он может превратить тебя в ночной кошмар. Подумай! – Королева подошла к девушке. – Твой любовник, кто бы он ни был, в ужасе бежит от тебя. Я знаю мужчин.
Она провела кончиками пальцев по груди Мелисанды.
– Острые соски, нежная шейка, – пальцы коснулись подбородка девушки, – прекрасное личико. Вот что их манит. И когда ты лишишься всего этого – подумай! – чем привлечешь своего милого?
Королева
– Скажи его имя, дочка. Обещаю, он умрет быстро и почти безболезненно.
Девушка помотала головой. Горло перехватило. Мелисанда боялась, что, если скажет хоть что-то, страх превратит слова в беспомощный писк.
– Жаль. Я хотела спасти тебя. Приступай же, Арман.
Палач засуетился, радостно потер ладони: Сейчас, сейчас! Добренький Арман уже готов. С чего начать? Жаровенку? Сверлочки?
– Помягче что-нибудь. Дадим девочке шанс. Девочке… тьфу! Дыбу или костеломку готовь.
Мелисанде стало дурно. Незабудка запрыгал вокруг нее жирным воробышком:
– Вы платьюшко-то снимите, деточка. Делишки нам предстоят грязненькие. Кровушка, мяско. Еще обделаетесь невзначай. А платьюшко, – он пощупал ткань, – дорогое. Большие безантики за него плочены.
– Не беспокойся, Арман. Делай свое дело. Если платье мешает, то сними.
– Не мешает, не мешает, Ваше Величество. Дорогому Арманчику ничто не мешает.
Словно во сне девушка прошла к дыбе. Морафия смотрела на дочь с легким сожалением:
– Может, одумаешься, мерзавочка? Последний раз предлагаю. Потом не буду.
Плюнуть в мучительницу у Мелисанды тоже не вышло. В горле пересохло от страха.
«Ой, мамочки! – билось в висках. – Да что же это? Да ведь это меня… со мной…»
– На скамеечку… на скамеечку, пожалте, сударыня… Не оступитесь, здесь кровосточек… Ручечки за спиночку… Сейчас петелечку накину принцессочке… ох незадачечка!
Палач с недовольством на лице рассматривал веревку:
– Вот горюшко… Не королевская веревочка… нет, не королевская! – Он обернулся к Морафии: – Не извольте беспокоиться, Ваше Величество. Да только всё должно быть по правилочкам. И веревочку мы сменим. Да…
С тупой обреченностью Мелисанда смотрела, как палач снимает с дыбы «простецкую» веревку. От сухого чада жаровен першило в горле. Арман, непрерывно извиняясь, влез на скамейку рядом с принцессой. Потный, мешковатый – он выглядел мальчишкой. Вот он привстал на носочки и принялся распутывать узел:
– А в сундучке у меня новая веревочка. Простите, Ваше Высочество… Извините… еще разик побеспокою… вот так…
Из носа палача выглядывали белые волоски. Работая, он от усердия высовывал язык. И пахло от него чем-то сладким, радостным – фруктовой сдобой или фисташковой халвой.
– Вот… вот, сейчас… В сундучке…
Арман спорхнул
Интересно, как выглядит «королевская» веревка? Она в блестках? В золоте, изумрудах? Живыми цветами расшита?
– Один моментик… один-одинешенек!..
Ключ вошел в замочную скважину. Замок скрипнул, и крышка бесшумно откинулась. В сундуке лежал человек в полосатом халате. Плешивый. Низкорослый. Кривоногий.
Палач сдавленно пискнул и отпрянул. Плешивец выскочил из сундука, и в руке его сверкнул кинжал. Тени разбежались по стенам.
– Стража! – заорала Морафия. – Стра-а-ажа! Ассасин в замке!
Нож бродяги полоснул по балахону Незабудки. Должность иерусалимского палача стала вакантна.
А Мелисанда получила короткую передышку.
ТЯГОСТНЫЕ РАЗДУМЬЯ ЕВСТАХИЯ ГРАНЬЕ
Один из стражников распахнул двери. Еще четыре внесли плащ, на котором валялся залитый кровью ассасин.
– Тьфу, пакость какая! – Тот, что открывал двери, перекрестился. – Ишь, нехристь.
Сенешаль наклонился к раненому. Приподнял веко, глянул. Подергал распоротую мечом полу.
– Не жилец парень… И понятно. Ножом да удавкой орудовать одно, а мечом – совсем другое. – Евстахий брезгливо вытер руку о халат убийцы.
– Хорошо. Перекройте все входы-выходы во дворец. Чтоб ни одна крыса не проскочила. Ясно?
Стражники истово закивали.
– Ну славно. Идите, братушки, исполняйте свой долг.
Уже в дверях один из солдат обернулся:
– Сир, к вам патриарх де Пикиньи. Хочет говорить с вами.
– Клянусь гробом Господним, это кстати! Я сам хочу говорить с ним. Пусть войдет.
Стражники убрались. Вместо них появился плотный ширококостный человек в рясе. То ли ряса его была скроена так неряшливо, то ли телосложением гость не удался, но казалось, что у него нет шеи и голова растет прямо из плеч. От этого взгляд Гормона де Пикиньи, иерусалимского патриарха, был исполнен подозрительности.
– Сир Евстахий! Так-то вы несете службу, – без предисловий начал патриарх. – Убийцы разгуливают по дворцу!
– Что делать, отче… Порода сучья, ассасинская. И лезут, и лезут – медом у них тут намазано, что ли?
Священник подошел к окну, выглянул на улицу. Осмотрел шкафы, заглянул под кровать. Лишь убедившись, что их никто не подслушивает, спросил:
– Как он проник-то?
– Во дворец? Известно как. – Пришла очередь Гранье оглядываться. – У королевы Морафии в прихожей два сундука стояли. Одинаковые. Убийца схорониться хотел, да не судьба. Обмишулился, бедняга. Крышку перепутал.
Патриарх покачал головой:
– Вы хорошо осведомлены, сир Гранье. Простите, я дурно о вас думал. И вы знаете, что это были за сундуки?