Тень Аламута

Басирин Андрей

– Один – иерусалимского палача. Второй – Гильома де Бюра.

– Вот новость! Почему палач, я понимаю. Но де Бюр?

Евстахий усмехнулся. Когда ему это было выгодно, Гормон де Пикиньи умел думать о людях хорошо.

– Очень просто, – объявил он. – Гильом и королева – любовники.

– Ц-ц-ц! И значит, ассасин пришел убить коннетебля?

– Не совсем так. – Сенешаль показал Гормону свернутый в трубку пергамент. – Вот это нашли убийцы. Он, оказывается, гонцом подрабатывал. Принес письмишко коннетаблю, а тот его взашей.

Даже во дворец не пустил.

– Разрешите глянуть?

– Баш на баш. Сперва вы мне ответите на вопрос.

– Спрашивайте, сир.

– Почему это вас не удивил сундук палача в покоях Морафии?

– Меня не удивил? Как? Когда?!

– Вы только что признали, сир Пикиньи, будто это вас не удивляет.

– Я признал? Что ж. Отпираться не буду. Тем более, я с самого начала хотел поговорить об этом. Знайте же, сир Гранье. Вчера вечером к одному из священников пришла армянка Сатэ. Вы, верно, видели ее. Она смотрит за юными принцессами. Старушка нарассказала много интересного.

– Да?

Гранье подался вперед, но Пикиньи погрозил ему пальцем:

– Всё сказанное на исповеди остается тайной! Подробностей даже я не знаю. Но священник умолял спасти старшую из дочерей короля…

– Мелисанду?

– Истинно так! Я приказал своим людям разузнать поподробнее. Оказалось, что Морафия держит Мелисанду в тюрьме. Уже недели две.

– Чертова баба! А кто арестовывал девчонку?

– Люди де Бюра.

– Бедная девушка… – Гранье кусал губы. – Она приходила ко мне за помощью. Как же я не догадался… Старый болван!

– Теперь-то вы дадите мне это письмо?

– Теперь-то? Пожалуй. Читайте, отче.

На короткое время в комнате воцарилась тишина. Лишь клекотал воздух в развороченной груди ассасина да стучали сапоги Гранье. Сенешаль расхаживал вокруг стола, временами бросая осторожные взгляды на раненого.

Об ассасинах ходили всякие легенды. И Гранье верил им – серединка на половинку.

Переодеваться в купцов и монахов?

Пожалуйста!

Клятвопреступничать?

Легко.

Ножом бить без промаха?

Очень может быть.

Но не рассказывайте мне о превращениях в собак. О гашише и черной магии. Отрубленные головы и райские сады оставим на совести болтунов-путешественников. Но самое главное: человек, у которого разворочена добрым клинком грудь, уже не встанет. Даже из последних сил.

И всё же… Откуда-то эти легенды берутся?

– Бог мой! – священник вытер рукавом пот, – нехорошо так говорить, но я поражаюсь нашему королю. Он ведет себя, как ребенок.

– Хе-хе! Раньше проще было, отец Гормон. Если меч, то это меч, если вассал – то вассал. Мы, которые старые крестоносцы, еще от Урбана…

– Доверить Гильому де Бюру свое спасение! Этому циничному прохвосту!

– А я, между тем, поражаюсь сметке ассасина. Он не собирался никого убивать. Он пришел передать письмо короля де Бюру. Но, черт возьми! – Сенешаль принялся загибать пальцы: –

Выследить коннетабля. Узнать, куда он ходит. Проникнуть почти в самые покои королевы…

– У Старца Горы есть помощники в Иерусалиме.

– Да уж. Не без того. – Он наклонился к ассасину, заглядывая в мертвеющее лицо: – Хорошо, что тебя убили мы, парень. Гасан на расправу круче. У него бы ты мучился дольше.

– Полагаю, сира Гильома извещать нет смысла?

– Куда там! Он уж, почитай, давно в Триполи. Да и не станет проходимец короля спасать.

– Но что тогда? В письме ясно говорится: не позднее середины мая. Иначе Его Величество погибнет от ножей ассасинов.

Гранье вновь принялся мерить шагами комнату. Речь его сделалась сбивчивой:

– Смотря откуда… если, положим… то и… – Наконец он остановился. Пристально посмотрел на патриарха:

– А что, если поехать вам? Ведь сам способ спасения короля… он в какой-то мере касается и вас.

– Исключено! Моя паства нуждается во мне. Если уж кому и ехать, то вам.

– Никак нет, отче. Налагайте любые епитимьи – я не поеду. Очень уж шатко всё. – Гранье понизил голос: – Я-то, может, и спасу короля, а что потом? Морафия чудесит, Гильом свою выгоду ищет. Погубят они королевство.

Собеседники переглянулись.

– Так, значит?

– Значит…

И притихли. Обоим привиделось одно и то же. Высокая худенькая девчонка. Круглолицая, с непокорным темным локоном, спадающим на лоб.

– Мелисанда?!

– Но, сударь! Прилично ли юной деве?..

– Юной деве по тюрьмам мыкаться неприлично. Что есть, то есть. Мы, которые от Урбана крестоносцы… Хе-хе!

– Так поспешим же!

И, схватившись за руки, словно шаловливые дети, сановники побежали отдавать распоряжения.

МЕЛИСАНДА ВПЕРВЫЕ СЛЫШИТ О ФЛОРЕНТИЙСКОМ КОТЕ

Судьба-насмешница… Словно принцесса румийская, шлюшка коронованная. Подмигивает, кивает, юбкой вертит. То робка и податлива, а то насмешлива и холодна.

Когда сарацин из Аламута зарезал палача, старая жизнь принцессы полетела в тартарары. Мелисанда прежняя, может, и позволила бы живодерам надругаться над собой. Вырезать ноздри, распластать щеки тошнотворными красными лохмотьями, выжечь груди.

Прежняя – да. Но не новая. Когда ассасин бросился на нее с ножом, она соскочила на землю и огрела убийцу той самой скамеечкой, на которой стояла.

От сдвоенного женского визга пламя факелов испуганно присело. Путаясь в длинных юбках, Морафия бросилась к выходу. Убийца вмиг оценил ситуацию. Сообразив, что с узницей, приговоренной к пыткам, лучше не связываться, он затрусил следим за королевой. Так они и бежали друг за другом: королева, ассасин и принцесса. Но скоро гонка закончилась. Наверху тюремщик Диккон как раз отпирал дверь. Увидев королеву, он прыгнул в сторону, и вовремя: его чуть не затоптали.