Тень Аламута
Шрифт:
Дело, приведшее Балака к Манбиджу, дурным никто бы не назвал. Скорее, досадным. Эмир мало-помалу оттяпывал земли своих сородичей, Артукидов, когда проклятый Хасан отказался идти к Телль-Иширу. Мало того: предатели запросили помощи у франков. Ради Аллаха, ну как тут не покарать злодеев?
Из Джазира, где эмир набирал войска, пришлось возвращаться с такими же приключениями, как Жослену из Самосаты. Оба военачальника спешили изо всех сил, но так и не смогли опередить друг друга.
И это объяснимо. Одно из имен Всевышнего – «ведающий тайное и явное». Не должно сетовать на судьбу, говорит оно, одному Аллаху дано
К Балаку уже спешил смеющийся Майах, а с ним и другие воины. Среди них был и лекарь. При взгляде на него брала оторопь: казалось, не сыщется в мире болезни или уродства, что не оставили следа на его теле.
– О, Зейд! – воскликнул эмир. – Давно хочу спросить: как ты лечишь других? Ты же сам хром и перекошен, словно столетний урюк.
– Э-э, повелитель, зачем обижаешь? Разве может зеркало отразить само себя? Разве меч рубит свою рукоять? И где ты видел лекаря, способного справиться со своими болячками?
Балак расхохотался. Его отвели к шатру, и там целитель занялся его ранами. Эмир полулежал на парчовых подушках, вытянув ногу, а хирург возился с мазями и горшочками.
– Веришь ли ты в то, что люди могут знать свое предначертание? – вдруг спросил Балак.
– А как же, – отвечал Зейд, – это очень даже распространено в наше время.
– И ты найдешь тому примеры?
– Не нужно далеко ходить, повелитель. Повернитесь… вот так… – Он вспорол окровавленную ткань, освобождая рану. – Взять меня, например. Отец мой нарек меня Зейдом. И коль будут на то воля Аллаха и щедрость повелителя, имя это сделается моей судьбой.
– Клянусь освобождением рабов, Зейд, ты меня утешил! Щедрость моя будет безгранична. А вот твой предшественник был глуп, как три подушки. Его бока познали шест от палатки. – Балак зевнул и поинтересовался: – Что, опасна ли рана?
– Вовсе нет. Сухожилия целы, хвала Аллаху-рассечена лишь кожа. – Зейд провел по кровавым струпьям влажной тряпицей, отчищая грязь. Рану ожгло, словно огнем. – Ударь проклятый кафир вот так-так… и господин остался бы евнухом. Такое военное счастье эмира.
Запах камфары ударил в ноздри. Эмир поморщился:
– Аллах сохранил меня от бесчестья. Скажи, над чем смеялся Майах, когда я нагнал вас?
– О, история эта скорее грустная, чем услаждающая слух. Но коли будет на то воля владыки…
– Будет, будет. Рассказывай!
– Пусть же эмир слушает. – Он отставил в сторону горшочки с мазями и принялся перевязывать рану – С нами в войске ехали два брата курда; одного из них звали Бедр, другого – Анназ.
– Помню их. Как сейчас…
– Не перебивай, о повелитель! Иначе поток моего красноречия иссякнет и станет подобен степной реке жарким летом. Я ведь, как и всякий, кто принадлежит к лекарскому сословию, робок и немногословен. Смутить меня легко. Сбить с толку – еще легче. А этот Анназ совсем слаб глазами стал. С трех шагов юную армянку от старой иберийки не отличит. И вот, когда после сегодняшнего боя, отрезали головы врагов, чтобы подвесить к седлу он сделал то же самое. Едет по лагерю, и сияние исходит от его лица. А навстречу Майах и говорит: – Анназ, что это у тебя за голова? – Хвала, Аллаху, – отвечает
– Омерзительная история. Плетей бы тебе за такие россказни.
– Всё во власти эмира. Но у меня есть и другая история – о дивных снах атабека Бурзуки.
– Рассказывай. И пусть она будет занимательней, чем та, прежняя.
…Шпионов мало кто любит, однако же нет властителей, что могли бы обойтись без них. Зейд собирал сплетни и слухи, а потом передавал их Балаку. Эмир покровительствовал хитрецу, понимая, что не только мечами поддерживаются троны. Иной раз подслушанный разговор, перехваченное письмо решали исход битвы вернее, чем тысячи всадников.
– Так говоришь, Атабеку снилось, что он пчела на кувшине с медом? Поразительно!
– О, это пустяки по сравнению с историей о вашем племяннике Тимурташе.
– Ну так рассказывай, не томи!
Хирург плеснул вокруг раны какой-то вонючей дрянью и начал:
– Всем известно, что осады городов мало схожи с битвами в поле. Добычи меньше и рабов, а опасностей больше. И уж совсем не найти женщин доброго нрава и приятного сложения. Обозные шлюхи не в счет. Однако же Аллах смилостивился и сделал это сражение непохожим на остальные.
– Так, так! Рассказывай, не медли.
– Тимурташ прорвался к обозу кафиров. Среди пленных франков отыскалась девица. Лицо ее подобно луне, груди – словно шкатулки из слоновой кости…
– Ай, Зейд! Избавь меня от россказней о том, чего не видел, – поморщился Балак.
– Отчего же? Девица отбивалась так, что разодрала на себе одежды. Она во всём подобна персику в пору цветения. И вряд ли встречала семнадцатую весну своей жизни. Тимурташ увлек ее к своему шатру. Желания юноши очевидны, да оградит его Аллах от безумия. Он хочет сплести ноги с девчонкой.
Балак вскочил на ноги.
– Этот безумец погубит нас! Зейд, стань рядом, будешь мне опорой. Клянусь тем, кто простер небеса и воздвиг землю, я остановлю мальчишку!
ИСА, ИЛИ ХАЛИФ НА ЧАС
Опасное пришло время, нечего сказать… Начался год с засухи, а продолжился того хуже. И что Исе в потайной комнатке не сиделось?
– О брат мой Хасан! – стонал Иса, раскачиваясь и царапая лицо. – Мерзавец ты и негодяй, покарай тебя Аллах! Втравил в историйку, нечего сказать!
Делать ему было нечего, поэтому он еще и разорвал свой халат. Пусть все видят – тоскует человек. А что еще делать? На долю неудачливого правителя Манбиджа выпала тягостная обязанность: ждать.
– Эй, Сабих, что там за стенами? Сражаются? – Начальник стражи пожал плечами:
– Как джейраны во время гона.
– Кто кто побеждает? Скажи, не томи!
– Аллах велик, повелитель. Он ведает.
Аллах ведал, а больше никто. Когда-то Манбидж утопал в садах. Нынче же его окружали столбы дыма: войска Балака не церемонились с достоянием бунтовщиков. Хуже всего то, что стена, доставшаяся городу еще от румов, сильно пострадала от времени и человеческой жадности. Окажись Хасан прозорливее – давно бы приказал чинить ее. Но что его глупость по сравнению с братниной? Стократ Иса джинн и дурак, раз взвалил на себя такое бремя!