Тень Аламута
Шрифт:
Манбидж придется отвоевывать самим. Но это неважно, ведь триста степняков – не три тысячи.
– Эй, Анри, – позвал Жослен оруженосца. – Сгоняй еще раз за Селью. Скажи, оченна графу загорелось его повидать. Просто до невозможности. Да и совет ждет. Бароны там всякие, рыцари… Ему, конечно, наплевать, да всё же пусть заглянет к нам.
– Слушаюсь, мой господин! – Носач, до того уныло вычесывавший своего мула, воодушевился. Степь, раскинувшаяся от горизонта до горизонта, нагоняла тоску. Даже пустячное приказание графа его радовало: какое-никакое, а разнообразие.
Оруженосцу приходилось
Ну ничего, Носач еще себя покажет. Не на любовном фронте, так на боевом. А пока надо исполнить приказание обожаемого графа.
А вот с этим возникли проблемы. Каталонца пришлось искать долго, очень долго. Дело в том, что несколько дней назад крестоносцы захватили сарацин: старика и девушку. Носач в женских возрастах позорно путался. Он мог дать тридцатилетней кокетке сорок три (ужасное преступление). Шлюшку Антуанетту как-то счел невинной девочкой и битых полдня разговаривал с ней о котятах. Куртизанка долго ходила под впечатлением. С тех пор Анри она величала не иначе как «наш малохольный». Но то Антуанетта… А сарацинке вряд ли исполнилось больше шестнадцати.
И Носач влюбился в нее с первого взгляда.
Хосе – тоже.
О погибель! Когда выяснилось, что старик нес послание из Манбиджа, Кутерьма воспрянул духом. Получалось, что город, на котором он уже поставил крест, еще держится. Следовало прийти и захватить его как можно быстрее – пока Балак не опомнился.
Жослен приказал трубить сбор. Старика и девушку он отдал Хосе – так, на всякий случай. Чтобы те не успели предупредить сарацин. Так вот и вышло, что любовь Анри оказалась во власти проклятого каталонца.
Оруженосца это не охладило. Он при всяком удобном случае старался держаться к прекрасной магометанке поближе, не раз в мыслях избавлял ее от позорного плена.
Например, так:
«Ретивый конь встает на дыбы. Плащ Анри переливается алым шелком, повязка на лбу намокла от крови. Лицо его бледно и сумрачно.
– Сударыня, – он спешивается и становится на одно колено, – ваш мучитель мертв. Это, – величественный жест в сторону поверженного каталонца, – был честный поединок. Никто не скажет, что Анри Неистовый умер трусом. И хоть раны мои тяжелы и жить мне осталось считаные часы, знайте, что я люблю вас. И любил всегда – преданно и благородно. Отныне вы свободны!
А она (смахивая непрошеную слезу с ресниц):
– О, сударь! Я не оставлю вас до последнего вашего вздоха. Я приму вашу веру и навсегда отрину Магомета. Позвольте же мне заключить вас в объятия и облобызать».
Или же так:
«Преломленное копье падает на землю. Плащ Анри переливается алым шелком, повязка на лбу намокла от крови. Лицо его бледно и сумрачно.
– Вы видите это поле, устланное трупами сарацин. Эмир Балак подло напал на нас. Враги разгромлены, но, боюсь, я последний христианин, оставшийся в живых. Быть может, через миг стрела пронзит мое сердце. Бездыханным я паду у ваших ног. Знайте же, что Анри Безрассудный вас любит. И любил всегда – преданно и благородно. Отныне вы свободны.
А
– Сударь! Ваша храбрость покорила меня. Нет воинов отважней франков, и отныне я ваша. Я приму вашу веру и отрину Магомета. Позвольте мне обнять вас и слить наши губы в поцелуе».
Дольше этой сцены мечтания Анри не шли. Собственно, он и поцелуи с объятьями представлял себе слабо – за недостатком опыта. Да, беседа с Анри могла вызвать улыбку на устах любой девушки. Только хвастать этим юный оруженосец как-то не любил.
– Э… кхм… ну, сударь… это…
И всё – величественный и неотразимый в своем зеленом шелковом плаще – больно дернул за ус:
– Да что ты хочешь от меня, паршивец? Говори.
– Граф… Осмелюсь доложить… ну, граф Жослен того…
– Граф Жослен. Хорошо. Что он?
– Он желает…
– Да чего же?.. Клянусь Хесусом и Марией, ты скажешь или я вырву тебе язык и вобью в твою же глотку!
– Э-э… – Носач побледнел. В голове его звенела испуганная пустота. Наконец слово нашлось: – Видеть! Видеть он вас желает!
– А, ну раз так – другое дело. – Он обернулся к своей спутнице, закутанной в абайю с ног до головы: – Я оставляю тебя, о лепестки и нектар моих роз. – Арабская речь в его устах звучала чарующе неправильно, с божественным испанским акцентом, и он это прекрасно знал. – Оставляю, но ненадолго, дивная река моя. Повелитель ждет, и дела меж нами не терпят промедления. – Он кивнул в сторону Анри и с издевкой добавил: – Пусть беседа с этим юношей станет тебе усладой, неотразимая. Зеркало вожделений моих.
Девушка молча кивнула, и Хосе умчался. Если бы Анри лучше разбирался в людях, он бы заметил, что у рыцаря и сарацинки беседа не клеится. Пленница с утра была не в духе, осыпала каталонца колкостями и насмешками. Хосе правильно рассудил, что общество мямли оруженосца ей быстро наскучит и девушка благосклоннее воспримет его ухаживания.
Но Анри всего этого не знал. Сердце его затрепетало.
– Суд-дарыня! – заикаясь, начал он. – Леп-пе-стки моего сердца…
– Аллах свидетель, – устало объявила пленница, – можно подумать, франки только и делают, что копаются в навозе, выращивая цветы на продажу.
Анри вспыхнул. Прекрасная, только что придуманная речь вылетела из головы.
– Вас зовут Марьям… я слышал, – неловко начал он. – Мою мать тоже звали Марией.
– И вы, конечно же, скучаете по ее юбкам. Вам не стоило становиться рыцарем, сир заика.
Черные глаза смотрели сквозь прорезь покрывали дерзко и насмешливо. Оруженосец смутился еще больше. Жаркая волна прошла по телу. В горле пересохло.
– Я… – Он огляделся: не подслушивает ли кто. – Я мог бы освободить вас. Нет, правда!
– Что? И убить великого воина Хаса… Хосе? И предать своего господина? Похвальбы лишь мальчишкам сопутствуют, сир хвастун. Мужчины не творят – делают.
Анри засопел. Вот так всегда. Насмешки, одни насмешки…
Но отчего же ему так не хочется уходить от дерзкой незнакомки?
Тем временем Жослен и Хосе обменивались любезностями на глазах у доброй половины левантского рыцарства. Выходило это у них сдержанно. Что один, что другой могли убить за неудачно сказанное слово, и оба знали это.