Тезей
Шрифт:
– Зачем?
– вскинулся Тезей.
– Хотя бы затем, чтобы я могла сказать Дионису: посмотри, нетрезвое чучело, Тезей и то не ревнует, ставит тебе храм, а ты...
– усмехнулась она.
– Как будто бы для Диониса некому строить святилища...
– заупрямился Тезей.
– Вы - не Азия и не настолько богаты, чтобы каждый день ставить по храму... Может быть, и к лучшему, - добавила Ариадна.
– Почему?
– Потому что, будь вы богаче, тут же начнете создавать армии и станете, как вам покажется, совершать великое дело завоеваний.
– Ты рассуждаешь, как будто ты уже не мы. Быстро переменилась.
– Это естественно, я женщина и жена бога... Зачем тебе божественный враг... Построй храм Дионису.
Тезей
– А что мне сделать для моего сына?
– Сын, - повторила Ариадна.
– Ты думаешь, у тебя один сын, - помолчав, добавила она.
– Как!?
– похолодел Тезей.
– И еще где?
– Сам узнаешь. Сейчас не скажу. Так построишь храм?
– Построю, - выдавил из себя Тезей.
– Что касается нашего с тобой сына, - слово "нашего" Ариадна подчеркнула голосом, - то назови район Афин, где селятся гончары и художники, Керамиком, или Керамикосом.
– Назову.
Теперь они понимали, что главное сказано. Помолчали, глядя друг на друга.
– А тельхины?.. Эти заговорщики, тебя не выдадут?
– спросил Тезей.
– Не узнают... А если и узнают, пусть попробуют... Кстати, помнишь, я тебя предупреждала, чтобы ты с ними был поосторожней. Они изобретательны, дальновидны, вспыльчивы, иногда - даже коварны, когда хотят добиться своей цели.
– Помню...
Их разговор продолжался как бы сам собой.
– Я теперь лучше знаю их тайны... Это заговор, как бы тебе сказать, Ариадна поискала слова.
– Это заговор искусства, культуры, знаний, которые собираются завоевать человечество... То есть, заговор с благими побуждениями. Так что с ними можно подружиться.
– Почему же тайно, - недоумевал Тезей, - заговор...
– Посмотри вокруг, разве многие их поймут и правильно истолкуют... Конечно, - согласилась Ариадна, - отгораживаться от тех, к кому стремишься... Опять заблуждение наше человеческое...
Слово "наше" вселило в Тезея какую-то надежду.
– Я увижу Керама?
– спросил он.
– Может, он станет потом жить в своем Керамике?
– Нет, - сухо ответила Ариадна, - Дионис найдет, где его поселить.
– И тебя?
– опять не удержался Тезей от ревности.
– И меня, - подтвердила она.
– Ариадна!
– воззвал Тезей.
– Не стоит ни к чему возвращаться, Тезей, - остановила его она, - того, что было, уже не найти... Прощай.
Ариадна повернулась и вошла внутрь храма. Свет тут же погас, словно она задула светильник.
Тезей не рванулся следом за ней. Он знал, что в храме ее больше нет.
В последующие дни оживление в Афинах прорвалось наружу. Всюду открыто обсуждались два предстоящих события, соединявшиеся воедино в головах славных жителей города. Первое - сильно запоздавшее празднование возвращения Тезея с юношами и девушками, спасенными от Минотавра, из критского Кносса, посвященное не Аполлону, как следовало ожидать, а Дионису. Второе - упорно поговаривали о введении не только в Афинах, но и по всей Аттике народовластия и равенства. По этому поводу особенно разыгрались страсти. Афиняне недоумевали. Они и без того считались равными и, поскольку народных собраний никто не отменял, взять не могли в толк, что это за штука народовластие. Новая игра, потешались некоторые шутники: скажем, всеобщей волей ослы объявляются лошадьми. Или горластые лягушки приравниваются в пении к мелодично стрекочущим кузнечикам. И все вокруг смеялись. Некоторые принялись даже утверждать, что следует проголосовать и за переименование времен года. И тут как раз в этом подоспела всамделишная необходимость. Осхофорий - так называлось предстоящее празднество - следовало бы справлять прошлой осенью, когда корабль Тезея вернулся с Крита. Этому помешал траур по Эгею. Но тогда праздновать Осхофорий следует несколько позднее, предстоящей осенью. Ждать, раз решено праздновать,
Тем временем Тезей вместе с Мусеем отправились к жрецам на переговоры. Если уж не избежать прямого участия Диониса в афинских делах, то и строительство храма этого бога, и предстоящие праздничные церемонии пусть берут на себя его люди. Так Тезей все-таки отстранится от прямого участия в том и в другом. Конечно, он предоставит им все, чем располагает и он, и город, все, кроме самого себя.
Одеон, самый влиятельный жрец храма Диониса, сын бога, как он утверждает (и действительно, имя его земного отца никому в Афинах неведомо), встретил их в Лимне у самого храма, словно близких знакомцев. При свете дня храм, обросший снизу землей и в нее, кажется, погружающийся, не выглядел ни загадочным, ни торжественным, а просто старым.
Договорились быстро, и, беря на себя организацию праздничных процессий, Одеон сказал:
– Только мы введем в действо кое-что новое.
– Пожалуйста, - согласился Тезей, не подумав и чтобы не вдаваться в подробности.
– Будут не только пляски, хороводы и священное пение, - останавливал его внимание Одеон.
– Что еще?
– Не Тезей заинтересовался - Мусей.
– Еще будут просто говорить, - в голосе Одеона возникли заговорщические нотки.
– Как это?
– теперь удивился и Тезей.
– Ну, не совсем как люди разговаривают, - продолжал Одеон, - речи будут в определенном ритме, но без песен и флейт.
Тезей подумал, пожал плечами и опять согласился:
– Будь по-твоему.
Такое спокойное согласие, видно было, разочаровало Одеона.
– Ты тельхин?
– спросил его Тезей.
– От тебя не скрою, - признался служитель Диониса, - тельхин.
Когда Тезей с Мусеем поднимались на Акрополь, молодой царь запоздало засомневался:
– Без пения, танца - просто так произносить слова?..
– Тут что-то есть, - весело встрепенулся Мусей.
– Что?
– ...Когда что-нибудь рассказывают, люди склонны переспрашивать: что он сказал, что она сказала... Самое это интересное для них.
Тезей опять не понял.
– Что ж тут непонятного?.. Что он сказал? Что она ответила?.. Люди не любят, когда скучно рассказывают. Так они смакуют подробности.
В день праздника между Ареопагом и Акрополем и на свободной части Пеласгикона, постройки которого почтительно отступали от царственного жилища, с утра начал собираться народ. Много людей размещалось по склонам, чтобы лучше разглядеть, что будет совершаться между двумя холмами. А там выстроилась уже процессия с факелами и копьями, как и приличествует встречать героев. Вскоре на фалернской дороге со стороны храма Афродиты в садах показалась другая колонна. Во главе ее шагал Тезей и его молодые спутники и спутницы, побывавшие на Крите, в белых одеяниях, печальные и сосредоточенные. За ними - валом - разряженные остроухие сатиры со свирелями и полными винными мехами через плечо, фригийцы с рожками, как у новорожденных козлят, вакханки, покрытые шкурами ланей. Чем ближе подходила эта процессия, тем больше зрелище захватывало афинян. Закачались, словно от ветра, копья и факелы в церемониальной колонне ожидающих. Мир начал двоиться в глазах зрителей, ибо один Тезей находился среди них у западного подножия Акрополя, недалеко от входа на царственный холм, другой - двигался сюда во главе процессии. Молодых афинян и афинянок, вытянувших год назад свои печальные жребии, тоже можно было увидеть и там, и тут. В довершение всего матери, находясь среди зрителей, с волнением взирали на самих себя, бросившихся к живым, спасенным Тезеем от Минотавра детям своим, на площади...