Тезей
Шрифт:
– Не буду, - осекся голос Зевса, - можете не прятаться под эфирным одеялом.
Гера долго рассматривала свою потупившуюся воспитанницу, все более смягчаясь.
– От любви до ненависти один шаг, - усмехнулась она.
– Можно еще всю жизнь метаться от одного к другому, как из комнаты в комнату...
– Помолчав, она развеселилась.
– Когда я привораживала Зевса, он превратился в кукушку, но дал себя легко поймать.
– Я рожу героя, - призналась Фетида.
От этого признания владычицей опять овладел гнев:
– Вот и шляются по земле всякие гераклы, ненавижу...
– Уж не влюбилась ли ты в
– удивленно вскинула взор на Геру Фетида.
Лицо Геры мгновенно вспыхнуло, наливаясь краской. Все-таки в какую-то цель удар попал. Гера помолчала, справляясь с охватившим ее состоянием и глядя не на Фетиду, а прямо перед собой.
– Гера и Геракл - забавно, - сказала она, наконец, и, обернувшись к воспитаннице, добавила.
– Ладно, отпускаю. Иди к своему Пелею.
Стоило Фетиде покинуть чертоги опочивальни, как появился Зевс.
– Знаешь, Герунчик, - заискивающе обратился он к жене, - судьба. В книге судеб так было написано...
Царь богов и не заметил, что прибег к аргументу, совсем недавно уже использованному Дионисом.
Гера молчала.
– Вспомнил, - попробовал Зевс зайти с иной стороны, - ты сошлась со мной, когда я был мужем Мнемосины..
Тем самым давалось понять, что Гера сама нарушала чьи-то супружеские права, как Леда теперь покусилась и на ее.
– А ты вспомни, - разъярилась царица, - сколько у тебя было жен до меня. Метида, Фегида, Эвринома, Деметра, Мнемосина...
Зевс, конечно, мог бы спросить в свою очередь, от кого Гера произвела на свет Гефеста. И вообще ведь божественная сила, и не прибегая к обману, постоянно что-либо производила. Однако мудрый в своем мужском величии Зевс решил иначе погасить конфликт.
– Не будем считаться, - миролюбиво заявил он.
– А Фетиду, - он перешел на самый что ни на есть деловой тон, - мы вернем обратно.
– Вот и нет, - возразила Гера, - мы ей устроим настоящую свадьбу на земле в пещере Хирона, где соберутся боги. И Хирон может приглашать кого угодно. И смертных героев позовем...
– Как!?
– взорвался Зевс.
– А запреты? Ведь любая случайность неведомо куда поведет. Всего не предусмотришь.
– Справим свадьбу моей Фетиде, - не слушала его Гера.
– Хорошо, - согласился повелитель богов, - глядишь, чему и поучитесь.
– Быть посему, - объявила царица и покинула свою опочивальню.
Облетая земли, Гера и не глядела вниз. Опершись на свою ослепительно белую руку, богиня возлежала на ложе, углубленная в себя и занятая своим.
Эрида на месте возницы подчеркнуто выпрямилась, священнодействуя. В руках ее колыхались посверкивающим, прозрачным облаком многочисленные вожжи, тонкие, как паутина. Однако то ли в насмешку, то ли еще по какому вздорному побуждению, она впрягла в повозку павлинов. Разумеется, не простых, а божественных, отличавшихся от земных павлинов, как, скажем, обычные индюки отличаются даже не от петухов, а от кур. Павлины летели, распластав крылья, парусами развернув свои узорные хвосты. Повозка, казалось, парит на месте, а медленно кружатся внизу целые миры, и восточный, и греческий, как взявшись за руки, чего не бывает на самом деле.
Неведомо, к чему побуждает женщину душа ее. Вдруг Гера сказала:
– Знаешь, Фетиде и Пелею в пещере Хирона будет свадьба, куда пригласят богов.
– Теперь знаю, - откликнулась Эрида, вся обратившись во внимание.
–
– спросила Гера.
– Вот еще, - фыркнула Эрида так, как обычно реагирует и Эос, - вы, олимпийцы, нас никогда не приглашаете.
– А ты обидься, - посоветовала царица богов.
– Угу, - сразу согласилась понятливая Эрида.
– А каким образом?
– Выкини какую-нибудь из своих штучек, - лениво произнесла Гера.
– Выкину, - охотно пообещала богиня раздора.
И напрасно, совсем напрасно так легкомысленно поступила Гера. Поручение должно быть конкретным. И конкретное-то поручение порой оборачивается неведомо чем. Что же касается до желаний неопределенных...
Вторая глава
Афинянин за словом в котомку не полезет. До этого дело не доходило, пока не запрыгало над головами горожан слово "народовластие". Так и отскакивало оно от афинских голов. Сколько ни шарили жители славного города по своим котомкам в поисках чего-либо аналогичного, те почему-то были пусты. Шутки - соль аттической земли, тоже быстро иссякли. Более того, шутку, оказалась, учинили с самими афинянами. По городу, и это передавалось из уст в уста, бродил оракул из Дельф. Слова его звучали вызывающе странно:
Славьте Афины, ведь нет человека умнее,
Что в граде этом живет и неузнанный бродит меж прочих.
.
Оракула вроде бы никто не заказывал, никто не приносил богам положенной платы. Он возник просто так, то есть даром, отчего казался еще более достоверным. Его сразу связали с идеей народовластия. Но и сама идея народовластия тоже вскоре как бы отступила в тень. Заботило другое: всякий афинянин, о чем бы ни заговорил, начинал со слов: "Я, конечно, не умнее прочих"... Так каждый оберегался, отводил от себя всеобщие взоры. И правильно, поскольку самого умного принялись искать всем городом. Однако, на ком бы ни останавливали внимание меж собой, открывалось в нем что-то, что в качестве самого-самого не годилось. Это нервировало. Возникал заколдованный круг. И в массах стало вызревать желание: как отыщется самый умный, изгнать его из города. Чтоб не нарушался общественный покой.
Между тем подошло и народное собрание. Созвал его Тезей не на Пниксе, за чертой города, где обычно совещались истинные афиняне, чтобы не смешиваться со всеми остальными жителями города, а рядом с Акрополем - у западного, главного входа на царский холм, где могло поместиться много народа и куда сошлось все население города. Толпы людей заняли и обширную площадку перед входом в Акрополь, и весь Пеласгик, где совсем недавно проходило празднество, благо места тут хватало: еще в древности Пеласгик был проклят и строиться на нем никому не разрешалось.
Однако в столпотворении наблюдался и определенный порядок. На площадке перед Акрополем, на спуске в Пеласгик и частично на нем самом, обособляясь, стояли отцы семейств, истинные афиняне, составляющие народное собрание. За ними, сохранив незанятым неровный пустой полукруг, расположились метеки, женщины. Еще дальше - молодежь и дети.
Собрание, как всегда, началось с молитвы, прославляющей богов покровителей города, самих афинян, как воспреемников достойных предков, и проклинающей их врагов. Затем заведенная церемония была нарушена, и сделал это Тезей. Приняв жезл оратора, он обратился к народу с речью, начало которой было совсем неожиданно: