Тезей

Проталин Валентин

– Разумеется, - согласился Пилий, - стоило ли приходить из-за такой мелочи.

– Что же ты хочешь еще?

– Денег.

– Зачем тебе эта мелочь?

– Пока я обучаю только тех, кто может мне платить, - объяснил Пилий. Но я хотел бы создать школу и не для самых богатых молодых афинян. По привычке их призывают овладевать боевыми искусствами. А я хочу приохотить их и к другим знаниям.

– Им преподают и иные знания, - заметил Тезей.

– Не смеши меня, царь... Камушек - единичка, двойка - два камушка... Я хочу объяснить им, в том числе, почему цифры священны...

И многое другое. Ты ведь знаешь, что отличает людей образованных, основательно воспитанных, от иных?

– Что?

– Подаваемые ими надежды... На худой конец, объезженные кони полезнее необъезженных.

– На это денег не жалко, - согласился молодой царь.
– Ты философ, помолчав, сказал он.

– Да.

– Тебе-то что дала философия?
– уже совсем дружески спросил Тезей.

– Способность говорить, с кем угодно.

– Поэтому поедешь со мной, - заключил молодой царь, - на переговоры по аттическим землям... В Браврон сначала. Оракул подождет.

Выехали рано утром, двумя отрядами. Во главе Тезей и Герм. Двигались пока, как один отряд. Разделиться им предстояло в Колоне. Тезея путь - в сторону Браврона, а Герм пойдет к Марафону. На сто стадий разойдутся их дороги.

Ехали кто в колесницах, кто верхом, перекликались друг с другом, как утренние птицы. От Колона Герм со своим отрядом направился к марафонскому четырехградью без промедления. Тезей задержался. Его привлекла достроенная уже башня Тимона, где уединился этот отшельник. Молодой царь, может быть, и проехал бы мимо. Да очень уж заинтересовал его раскатистый смех, раздавшийся в высоте.

– Эй, Тимон, - крикнул Тезей.

Башня была трехэтажной, но проемы окон имелись только на самом верху. Смех прекратился, и в одном таком окне возникла тимонова голова.

– Ты смеешься надо мной?
– спросил Тезей.

– Нет.

– Ты -один? Почему же ты смеешься, когда рядом с тобой никого нет?

– Как раз поэтому.

– Если все, по-твоему, обречено и жизнь не станет лучше, то, может быть, ничего и не предпринимать?
– спросил молодой царь.

– Я этого не говорил.

– Ну, тогда смейся, а мы поедем.

– Далеко?
– все-таки поинтересовался Тимон.

– В Браврон.

Отряд Тезея свернул направо. Спутники его притихли, как призадумались. Через некоторое время - владения Артемиды - медвежьей богини, ее главное святилище в Аттике, расположенное в Бравроне. А чуть далее - в Гапах Арафенидских - опять храм этой богини. "И медведицей в Бравроне одевалась в пурпур я", выводят знатные молоденькие и легкомысленные афинянки. Именно в Бравроне ежегодно устраиваются праздники в честь Артемиды, этой бегуньи в хитоне до колен, о которой забыть песнопевец не смеет. Кто знает, вправду ли строго блюдет свою невинность эта бессмертная охотница, однако девственность дедовских обычаев и устоев среди приверженцев ее соблюдается весьма строго. Для них любое нововведение - все равно что клятвопреступление. А для нарушителей клятв Артемида - быстрый враг. Без какой бы то ни было снисходительности.

Так что призадуматься Тезею и его спутникам было о чем. К тому же в Бравроне или, может, даже

ближе, в Стириях, их ждала непростая встреча со стариком Орнеем, которого земной отец Тезея Эгей выжил из Афин. Выгнал, одним словом. На худой конец, с сыном Орнея Петиоем можно будет потолковать, - думал Тезей.

Чтобы скрасить дальнейший путь, тем сократить его и чтобы развеять других спутников, Пилий попробовал втянуть Мусея в придуманное им самим состязание. Мусей не Тезей: с ним Пилий давно и хорошо знаком.

– Мусей!
– на скаку прокричал Пилий, хотя можно было и не кричать, философия, как живое существо: логика - кости и жилы, этика - мясо, а физика - душа. Понял? Давай теперь ты.

Мусей оглянулся, как отмахнулся:

– Ты бы, конечно, предпочел мясо понежней.

– Фу, какой мрачный, - не отставал от него Пилий, - улыбнулся бы и тем самым принес жертву харитам... Продолжим... Берем яйцо: скорлупа - логика, белок - этика, а желток - физика.

– Яйцо, конечно, всмятку, - уточнил Мусей.

– Хорошо... Видишь огороженное поле, - не унимался Пилий, - давай так: ограда - логика, урожай - этика, а деревья - физика.

– Ничего в голову не лезет, - отмахнулся Мусей.

– Ничего?.. Все возникло из ничего, - призадумался вдруг Пилий.

– Что возникло?
– не понял Мусей.

– Все, - повторил Пилий, - все вокруг... Вообще - мир наш.

– Не из ничего, я полагаю, а от начала, - поправил приятеля Мусей.

Теперь беседа завязалась и двинулась сама собой.

– Хорошо сказано, - обрадовался Пилий.

– Толку-то, - не разделил его радости Мусей.

– Твоя правда, толку не много,- согласился Пилий, нисколько не огорчившись.
– И все-таки мы находим удовольствие в подобных беседах. Наслаждение даже.

– Наслаждение, наслаждение, - вздохнул Мусей, - я бы предпочел наслаждению безумие.

– Наслаждение - прекраснейшее из безумий, - отпарировал Пилий.

– Это оттого, что мы себя не слышим, когда болтаем о вечном, проворчал Мусей.

Пилий рассмеялся, долго хихикал.

– Лира тоже слушать себя не умеет.

– Чего ты все радуешься, - удивился Мусей, - тебя ничем не проймешь.

– Почему? Проймешь..., - не согласился Пилий.
– Только философа надо действительно хорошенько хватать за уши: убеди и уведи.

– Настоящая мудрость в дома только природе, и она сама у себя учится, вздохнул Мусей.

– Точно, - согласился Пилий, - природа умеет учиться сама у себя.

– Идеи вечны и чужды страданию, - заявил Мусей.
– А, значит, чужды и нам с тобой: люди только и знают, что страдают, - добавил он.

– Не вполне, - возразил Пилий, - как бы живые существа выжили, как жили бы, если бы не были приспособлены к идеям.

Мусей на это не ответил, поскольку в голову ему пришла совсем иная мысль.

– Мы с тобой говорим так, словно что-то ищем, словно стараемся что-то вспомнить.

– Надо полагать, мы - наследники золотого века, - по-своему подхватил мысль Мусея Пилий, - мы его остатки, хотя и не помним об этом.

– Герофилу бы сюда, - заметил Мусей, как бы признавая тем самым правоту Пилия.