Тишина
Шрифт:
– Что такое? – обратился первокурсник к Кириллу, когда странноватый сосед наконец хлопнул входной дверью.
– Не надо с ним про семью разговаривать. Он у нас такой… ну, ты видел. Он детдомовский, больная тема, сам понимаешь. Видел же – на таблетках сидит человек. А все от этого, – Кирилл постучал указательным пальцем у виска. – И про Бога с ним не надо. Мне кажется, у его родителей какие-то проблемы с этим делом были. Сектанты, наверное, или фанатики. Он сам мне ничего особенно-то не рассказывает, но, бывало, напивались на первых курсах, так он пробалтывался. Сам не помнит, что там к чему. Говорит, в одиннадцать лет что-то произошло, удар какой-то, а потом в детдоме уже рос. Про свое детство только ужасы какие-то вспоминает, говорит, брат у него был с демонами. А родители были у них луна и солнце.
II
Кирилл хорошо знал своего соседа и верно помнил, что с середины марта болезненные для Родиона темы поднимать было нельзя ни при каких обстоятельствах. Именно в середине марта всегдашняя тревожность его обострялась до крайности, а желание вырвать из головы воспоминания возрастало.
Только бы забыть.
Ведь это лишь сон, все вокруг говорили, что сон, что ему просто не повезло с семьей, но теперь все позади, теперь этот сон нужно просто забыть и оставить в прошлом. Он и сам верил, что все воспоминания из другого мира – сон.
Однако после двадцати лет с каждой попыткой забыться воспоминания ударяли с новой силой – лица, радостные лица, венки, танцы, костры. И последняя улыбка брата – того самого брата, что с раннего детства страдал от своей одержимости, которая, оказывается, никакой одержимостью и не была. Просто они об этом не знали. Как они могли знать о подобных болезнях в своей маленькой, закрытой Тишине?
Тишина. Особенное слово – Родион это знал. Он это совершенно точно помнил.
Ступать по улице было тяжело – ранней весной всюду грязь и слякоть. Родион смотрел перед собой, но не мог видеть совсем ничего, пока в наушниках громко играла музыка, а в голове вновь и вновь всплывали картины того дня. Было ли это в действительности или просто сон? Он уже не понимал – волшебные сны, напоминающие впечатления от прочитанной в детстве сказки, порой становились настолько реалистичными, настолько сильно внутри них коробилось чувство, которое не просыпается с такой силой даже в реальности, что Родион, несмотря на полную уверенность в нескладности собственного рассудка, был готов поверить в эту сказку, броситься в нее с головой, чтобы наконец докопаться до истинной сути, произраставшей из куда более сложных моралей, чем обычная детская сказка. Хотел, но боялся уцепиться за мысли о ней, ведь каждый раз эти мысли притягивали за собой до ужаса реалистичные воспоминания. Одно лишь осознание природы этих воспоминаний его пугало – куда легче верить в то, что это лишь приукрашенная детскими фантазиями сказка про волшебников и чародеев.
Родион вдруг достал руку из теплого кармана куртки и, отодвинув рукав, взглянул на запястье. Истонченная черная нить слабо болталась на руке – нет, не сон.
«Черная нить, ее кто-то подарил, и это совершенно точно было, я не придумал, – успокаивал себя Родион, – у всех она была, и у Федора… Точно, Федор. Вот, как тебя звали».
Он все время забывал их имена и все время напоминал их себе, хватался за эту маленькую черную нить, едва ли способную удержать ослабевшую память. Быть может, Родион боялся вспомнить полностью. Что-то внутри тихо одергивало всякие стремления к прошлому – если это все правда, если это не плод больного воображения, значит, они все там. Один смог спастись, остальные – нет.
Уж лучше поверить в то, что это выдумка, чем в то, что где-то существуют люди, скованные страшной верой в несуществующих духов. В то, что где-то все еще живет его брат, его часть. Быть может, не просто тревожность скребется в груди каждую весну –
Отравить себя весельем не удавалось – Родион пытался отвлечься. Ничего не помогало спрятаться от жуткого монстра, обладающего, казалось, когтями в несколько метров длиной, что были способны скрежетать изнутри, резаться и выгрызать тревогой бесконечную боль в груди.
III
– Родя явился!
В дверях Родиона встретили однокурсники, лица которых он едва ли помнил. Стеклянные глаза людей вокруг сами говорили о количестве выпитого алкоголя.
– Родион прибыл, – засмеялся он, пританцовывая в такт громкой музыке. Резкие звуки разрывали не только квартиру, набитую студентами, но и половину всего дома.
Единственным источником освещения служили яркие светодиодные ленты под самым потолком. С открытого балкона бил сквозняк, по воздуху разносился запах спирта и табачного дыма. Музыка на полной громкости вырывалась из колонок, и Родя еще до первого стакана не мог разобрать, кого здесь он знает, а кого нет – лица мешались перед глазами в сумасшедшем хороводе.
Уже спустя двадцать минут Родион забыл все утренние тревоги и с темными очками в виде двух звезд на носу плясал под руку с незнакомой девушкой и очередным стаканом спиртного в руке.
– Ты с какого?.. – кричала она. Половину слов уносила музыка.
– Юридический, – Родион весело кричал ей в ответ, свободной рукой галантно оправляя волосы, падающие на лицо.
Она тоже смеялась, то и дело ныряла в толпу, затем появлялась вновь. Родиону с трудом удавалось запомнить ее лицо – оно растворялось перед ним в бесконечном шуме, в мигающих огнях светодиодной ленты, ускользало, пряталось в суете танцев и блестело стеклянными глазами.
– С кем, говоришь, познакомилась? – пока Родион потерялся на балконе, его уже активно обсуждала компания первокурсниц, в число которых входила и новая знакомая.
– Родя с юриспруденции? – подхватила другая подруга и резко залилась смехом. – Нет, это определенно плохой экспонат.
– Почему?
– Симпатичный, не спорю, только вот испытание Родиными приколами мы все проходили и повторять не хотим.
Тем временем Родион разговорился с компанией на балконе. Промерзший дым окутывал застекленный балкон с двумя открытыми форточками. Несмотря на холод, люди сидели в одних майках и футболках, а некоторые и вовсе лежали. Разговоры здесь шли совсем иные, нежели в жарком помещении – говорили обо всем и ни о чем одновременно, порой нить мысли терялась, подхватывалась кем-то другим, сливалась с тихим смехом. Смехом, ни к чему не присущем, смехом о том, что все мы сейчас здесь, что где-то за балконом шумит серьезный и злой мир, а мы здесь, и нам плевать на все за пределами этого тихого, бессмысленного разговора. Можно на несколько блаженных минут раствориться в одном этом моменте, где не существует ничего, кроме глупого смеха и бессмысленных разговоров, которые именно здесь и сейчас имеют невероятной величины смысл.
Едва Родион успел перехватить у кого-то недопитую банку пива, к нему обратился очередной незнакомец:
– Будешь курить?
К тому моменту мысли Родиона были уже совсем скручены, и даже слов он разобрать толком не мог, вместо этого видел лишь трубочку бумаги в протянутой руке и затуманенный взгляд.
– Что это?
– Первая бесплатно, дарю. – сквозь дым повторял чей-то голос.
Не разбирая происходящего, Родя принял из его рук трубочку и зажал ее зубами.
После первой затяжки на губах запестрел странный вкус. Кто-то громко смеялся рядом, кто-то открыл нараспашку форточку и высунулся с головой. Родион наблюдал все это словно во сне. Разбираться с происходящим совсем не хотелось – шум, музыка, смех, крики, звон бутылок – все проходило мимо него и сквозь него, а по всему телу разливалась уже привычная тяжесть опьянения, доходившая от груди до самых кончиков пальцев. Докурив, Родион еще какое-то время просидел на холодном полу балкона – он не знал, сколько времени прошло, и ждал, когда тяжесть в голове спадет, чтобы снова отправиться в помещение.