Тьма надвигается
Шрифт:
Испуганное молчание стало оглушительным.
– Придержи язык, бабка, пока тебе его не обкорнали. Хочешь, чтобы конунг Свеммель узнал твое имя, когда сюда прибудет кристалл?
Инспектор ухмыльнулся – жадной улыбкой доносчика. Гаривальд недолюбливал старую Уоте – даже трезвая она любому могла плешь проесть. Но она была из его деревни. Глумливое торжество в голосе инспектора – горожанина, слуги конунга – заставляло крестьянина ощущать себя скотиной, а не человеком.
Лицо Уоте смялось, словно клочок бумаги. Она бочком ускользнула
Когда кристалл все же привезли – случилось это неделю спустя, – с ним прибыл еще один наряд стражи. Обычно в Зоссен столько чужаков не заглядывало за год. Вместе со стражниками приехал чародей. Красный нос, румяные щеки и налитые кровью глазки выдавали в нем большого любителя выпить. Манера прихлебывать из фляжки на поясе – тоже. Аннора смотрела на него с презрением.
– Нам прислали не чародея, а пьянь подзаборную.
– Может, мы большего и не заслужили, – ответил Гаривальд, пожав плечами. – Чтобы принести жертву, великой волшбы не надо.
Как выбирали, кого из заключенных принести в жертву первым, он так и не выяснил. Сам он, как мог, делал вид, что ни зэков, ни охраны, ни чародея в деревне нет. Некоторые зоссенцы пытались сдружиться с обреченными, носили в сарай добрую еду вместо помоев, на которых только и можно дотянуть до дня казни. Гаривальд полагал, что толку в этом нет; скорей всего, стражники сами слопают и мясо, и варенье, чем кормить заключенных.
Охранники растянули первого заключенного между колышками, вбитыми посреди деревенской площади.
– Я ничего не сделал, – бормотал тот снова и снова, – я правда ничего не сделал…
На слабые его протесты никто не обращал внимания. Гаривальд, как и многие его односельчане, наблюдал за происходящим жадно. В Зоссене давно уже никого не приносили в жертву. А все необычное – интересно.
Появился чародей. На ходу его шатало. Уложив хрустальный шар на грудь приговоренному, он снял с пояса атейм. Гаривальд побоялся бы в таком состоянии хвататься за нож – по пьяному делу можно себе палец отхватить.
– Да я правда…
Последние слова обреченного захлебнулись приглушенным бульканьем. Хлынула кровь, словно из зарезанной свиньи. Чародей, икая, принялся читать заклятье. Гаривальд испугался, что с пьяных глаз он перепутает что-нибудь, но нет: залитый кровью хрустальный шар начал светиться.
Один из инспекторов поднял каменный шар и отнес к кадке с водой, чтобы смыть кровь. Другой указал на еще дергавшееся тело преступника.
– Зарыть эту падаль, – велел он и ткнул пальцем в стоявших поблизости: – Да, ты, ты, ты и ты!
Вторым «ты» оказался Гаривальд. Когда он, поднатужившись, выдернул из земли обвязанный веревкой колышек, за его спиной инспектор с кристаллом довольно провозгласил:
–
Гаривальд доволен не был. Но это ничего не меняло. Крестьянин ухватил мертцеца за ногу и поволок прочь.
Леудаст шагал по западному бережку ручья, служившего в здешних краях границей между той частью Фортвега, что оккупировал Ункерлант, и той, которую заняла Альгарве. По другую сторону речушки двигался навстречу им альгарвейский патруль на единорогах.
Один из альгарвейцев помахал им. Леудаст, не зная, стоит ли откликаться, покосился на сержанта Магнульфа, и только когда тот поднял руку, повторил его жест. Рыжики остановили своих скакунов. Шкуры единорогов были покрыты бурыми и зелеными пятнами. Ункерлантские кавалеристы поступали так же, и фортвежские – когда у Фортвега еще оставалась кавалерия. Так животных труднее было увидеть и спалить. Вот только красоты им это не прибавляло.
– Привет, люди Свеммеля, – крикнул один альгарвеец не то на фортвежском, не то на ункерлантском. – Вы меня понимать?
Леудаст снова покосился на Магнульфа. Пускай сам он был капрал, но ветеран-то дослужился до сержанта. Между Ункерлантом и Альгарве сохранялся мир. Но две державы воевали прежде не раз, и война скоро может начаться снова. Во всяком случае, на эту мысль наводили Леудаста постоянные учения последних недель. Что, если войсковой инспектор разузнает, что они имели с врагом… сношения?
– Вы меня понимать? – повторил альгарвеец, не дождавшись ответа.
Магнульфа, должно быть, волновало то же, что и Леудаста. С другой стороны, что, если альгарвейцы по случайности скажут нечто важное, о чем непременно следует доложить начальству?
– Понимаю, что ж, – промолвил наконец сержант. – Чего надобно?
– Горящий вода есть? – спросил кавалерист и, запрокинув голову, приложил к губам кулак, будто флягу.
– Он про самогон толкует, сержант, – прошептал Леудаст.
– Сам знаю, – нетерпеливо отмахнулся Магнульф и повысил голос: – А что, если есть?
– Хотить пробовать? – Альгарвеец хлопнул себя ладонью по лбу. – Нет, хотить торговать?
– А что у вас есть? – поинтересовался Магнульф и вполголоса добавил, обращаясь к товарищам: – Если они хотят получить от нас выпивку, значит, им есть чего предложить.
– Ага, – согласился Леудаст, только что подумавший о том же. Он бы предпочел выпить все спиртное сам.
Разговорчивый альгарвеец на другом берегу поднял повыше что-то блеснувшее на жарком северном солнышке. Прищурившись, Леудаст понял, что это кинжал.
– Красивый нож, – пояснил рыжик – очевидно, сказать на понятном ункерлантцам языке слово «кинжал» он не мог. – Отнять у фортвеги на война. Много есть.
Магнульф потер подбородок.
– На дорогие кинжалы можно выменять куда больше выпивки, чем мы отдадим за них альгарвейцам, – заметил он.