Тьма надвигается

Тертлдав Гарри Норман

– Хотя с моей стороны это, должно быть, нескромно до непристойности, я собой тоже немного горжусь.

Корнелю хотелось, чтобы земля впереди оказалась одним из пяти островов Сибиу. Если бы лагоанцы приказали ему нанести удар по альгарвейцам, оккупирующим его родину, он чувствовал бы, что его усилия приносят больше пользы. Подводник пытался утешить себя тем, что любой удар по Альгарве в конечном итоге – шаг к свободе Сибиу. До сих пор ему никогда не приходило в голову, насколько это тоскливый оборот речи – «в конечном итоге».

Он похлопал Эфориель по глянцевой шкуре, заставив левиафана замереть в нескольких

сотнях локтей от южного берега Валмиеры. Еще немного ближе к земле – и зверь рисковал быть выброшенным на пляж. Это была бы непоправимая потеря – не для военных усилий Лагоаша, но, без сомнения, для самого Корнелю.

– Вперед, – обернувшись, негромко бросил он старательно заученную команду на лагоанском.

– Есть!

Это слово звучало почти одинаково на языках Лагоаша и Сибиу – да, если уж на то пошло, и на альгарвейском. Полдюжины островитян в резиновых ластах отпустили упряжь Эфориели, за которую цеплялись, покуда левиафан тащил их за собою через Валмиерский пролив. Еще под брюхом Эфориели болтались несколько прелюбопытного вида ящиков. Что в них хранилось, Корнелю никто не сообщал. Причина тому имелась веская: чего подводник не знал, того не мог и выдать, попав в плен. Отстегнув ящики, лагоанцы поплыли с ними к берегу.

Со стороны суши не доносилось тревожных злых криков. Что бы ни собрались делать лагоанцы, по крайней мере, помех не ожидалось. Корнелю следовало бы порадоваться этому, как и всему, что причиняло вред альгарвейцам. И все же он вздохнул, направляя Эфориель обратно в открытое море. Если бы что-то пошло наперекосяк, у подводника появился бы повод наплевать на полученный приказ и не возвращаться в Сетубал. Ему хотелось получить повод сразиться с бойцами короля Мезенцио, и лагоанцы, для которых война оставалась не более чем долгом, вызывали у него смутное раздражение.

– Что им наше горе? – спросил он у своего левиафана. – Война не пришла на их землю. И не придет, должно быть, не сможет – разве что Куусамо ударит по ним с востока. Как могла бы Альгарве перебросить армию через Валмиерский пролив – ума не приложу.

В тревоге и гневе он шлепнул по волнам ладонью. Никто на Сибиу не мог представить, чтобы альгарвейцы сумели перебросить армию через море и вторгнуться на архипелаг. Альгарвейская фантазия, воображение альгарвейцев посрамили и устыдили генералов и адмиралов короля Буребисту. Не может ли подобное несчастье приключиться и с Лагоашем?

– Уберегите, силы горние! – пробормотал про себя Корнелю.

Быть изгнанником скверно. До какой степени скверно, подводник знал всем сердцем. Но пасть жертвой оккупации – еще хуже. В этом у него не было сомнений.

Мышцы Эфориели перекатывались под толстой шкурой. Левиафан плыл на юг. Время от времени чудовище сворачивало с прямого курса на Сетубал, чтобы схватить скумбрию или каракатицу. По пути к валмиерским берегам она неплохо пообедала; если бы Корнелю хотел ограничить ее в развлечениях, это не причинило бы зверю никакого вреда. Но подводник не стал дергать животное попусту. А если он вернется в холодные унылые казармы на час позже, чем мог бы, что с того?

Один такой маневр, вероятно, спас ему жизнь. Он следил за волнами, пытаясь отыскать взглядом вражеских левиафанов и скользящие по становым жилам альгарвейские корабли. Порой он поднимал глаза к небу, но лишь когда вспоминал об этом – то есть не так часто, как следовало бы. Когда он восседал на спине Эфориели, вода становилась его стихией. Но не воздух. Если бы он в детстве мечтал стать драколетчиком,

то никогда не пошел бы во флот.

Какой-то альгарвейский юнец, возмечтавший о полете, обрушил из-под облаков ядро. Если бы Эфориель не метнулась вдруг за кальмаром, снаряд разорвался бы над ней и Корнелю, и тогда мелкие морские твари закусили ею и ее седоком, а не наоборот.

Этого едва не случилось. Даже близкий разрыв ядра мог убить, взрывная волна превращала в студень тело человека – или левиафана, – которого не тронул выплеск сырой магии. Корнелю не мог судить, насколько близко они с Эфориелью подошли к тому, чтобы превратиться в фарш, но и так было понятно – слишком близко.

Когда ядро взорвалось, Эфориель невольно испуганно и мучительно всхрюкнула, словно человек, схлопотавший вдруг удар под дых. Корнелю показалось, что его засунули в пресс для оливок, – но лишь на краткий, ужасающий миг. Затем Эфориель, как ее натаскивали не раз, ушла на глубину и изо всех сил бросилась прочь от места падения бомбы. Корнелю оставалось только цепляться за упряжь чудовища; лагоанские заклятья подводного дыхания ничем не уступали работе чародеев Сибиу.

Поодаль разорвалось еще одно ядро. Эфориель нырнула еще глубже, а Корнелю заколотил по ее бокам еще отчаянней. Несмотря даже на магическую защиту, тяжесть воды могла раздавить наездника прежде, чем хоть малость навредить левиафану. Если Эфориель, поддавшись страху, забудет об этом, ядро, можно сказать, не пропало впустую.

Но дрессировщики в Тырговиште знали свое дело, а Эфориель была зверем умным и не склонным к панике. Суматошно взмахнув пару раз плавниками, она осознала, что Корнелю дает ей приказ, – осознала и подчинилась. Движение ее в морские глубины замедлилось, потом остановилось вовсе, и чудовище заскользило обратно к поверхности.

Корнелю пожалел, что лагоанские чародеи не накладывали чары подводного дыхания и на левиафанов. Сколько ему было известно, таких чар не существовало в природе, хотя доработать те, которыми пользовался подводник, по его мнению, труда не составляло. Но до начала войны никто не видел необходимости в этом, так же, как никто не видел необходимости обороняться от парусных судов, или от массированных атак бегемотов, или…

Когда Эфориель вынырнула, Корнелю первым делом поднял голову – чтобы, изумленно хмыкнув, отдать зверю команду вновь уйти в глубину. Прямо на него, словно ястреб, пикировал альгарвейский дракон, пытаясь ударить струей огня. Подводник не знал, способен ли драконий пламень убить левиафана, но отчетливо понимал, что от него самого только угли останутся.

Он надеялся, что тварь плюнет огнем, невзирая на то, что мишень ее уже скрылась из виду. Если у дракона кончится запас огня, и левиафан, и его наездник будут в большей безопасности. Однако поверхность воды не вскипела от жара. Корнелю сдавленно ругнулся. Альгарвеец, к сожалению, знал что делал. И с высоты ему нетрудно будет высмотреть Эфориель, когда та поднимется за воздухом, в то время как Корнелю не сможет предугадать удара, пока не будет открыт для атаки.

Но так или иначе, а вскоре Эфориели понадобится вздохнуть. Корнелю направил ее на север: возвращение по своим следам показалось ему наилучшим способом оставить позади проклятого ящера. Левиафану же все было едино: север или юг, восток или запад. Иногда подводнику казалось, что его настойчивые попытки направить зверя в нужном направлении раздражают Эфориель. А иногда – судя по тому, как игриво извивалось чудовище, получив приказ, – что кажутся ей забавными.