Тьма
Шрифт:
– Черный. Максим Леонидович Чёрный.
– Завтра… нет, послезавтра получите. Вы ведь не успеете… решить нашу проблему? А теперь, если вы готовы, может… моего сыночка?
Исцелять сыночка не хотелось. Не понравился он Максу. Этакий хлыщ, да ещё на цыганско-баронский манер. Преемничек. Лет семнадцати. Смуглая кожа. Глаза на выкате. Мохнатые, не широкие, а именно - мохнатые брови. Широкие цыганские губы и цыганские же чёрные волосы. Его сестре эти фамильные черты придавали своеобразную пронзительную красоту. А этому «принцу» - что-то неприятное, гадостное.
–
– поинтересовался Максим, чтобы завязать хоть какой разговор.
– Давай, лечи, если подрядился - выдавил, как выплюнул пациент.
– Ну, по большому счёту не подряжался, - тут же окрысился Макс.
– Ты давай, занимайся делом. Не зли. Или…
– Или? Что «или», хотелось бы знать?
– перешёл на такой же жёсткий тон юноша, вставая со своего кресла.
Слепой, не отвечая, что-то закричал на своём языке. И тотчас явились всё те же - барон, гадалка, Роза и золотозубый. Слепой что-то надрывно кричал, его отец властным тоном пытался его переубедить, а женщины помогали барону своими визгливыми восклицаниями. В конце концов они его убедили. «Наследный принц» хмуро кивнул головой.
– Вы извините нас за это недоразумение. Продолжайте. Он больше не будет, - мило улыбнулась Роза. Остальные согласно покивали, и вся компания вновь исчезла.
– Извини. Не знал. Все эти врачи, экстрасенсы, целители… Достали понимаешь?
– Но я же твою сестру…
– Тем более… Думал, теперь права качать будешь, цену набивать.
– Теперь не думаешь?
– Они сказали, кто ты… можешь быть.
– И кто?
– Но я же сказал "прости". Что ты ещё хочешь? Чтобы на колени стал? Лучше слепым буду!
– вскочил цыган. Но глубоко вздохнув, опустился в своё кресло.
– Прости. Видишь, как срываюсь? Тьма, тьма пол-года. Невеста уже с другим тайком - он скрипнул ослепительно белыми зубами. Пацаны от рук отбились. Отец уже о моей замене подумывает. А мне - милостыню просить?
– Пол-года? А у Розы - год? Но отчего?
– Не знаю. Никто не знает. Ты всё- таки будешь меня лечить?
«А было бы невредно тебе милостыню попросить, гордыню немного поломать» - со вздохом подумал Макс, касаясь висков пациента. Болезнь была не так задавнена, как у девушки. И возиться, терпеть длительную боль ради этого пацана не хотелось. Мужик. Выдержит. Одним ударом, как с мальчишкой, не получится. Но если двумя.
– Будет больно. Раз. Потом ещё раз.
– Потерплю, - усмехнулся парень.
Собравшись с духом тоже «потерпеть», Максим ударил по чёрным точкам одним мощным импульсом. Не выдержал, застонал. Но пациент, разом покрывшись потом, не пикнул.
– Молодец!
– вырвалось у Макса.
– Когда бьют кнутом - больнее, - сиплым голосом ответил цыган.
– И такое бывает?
– У нас остались свои… традиции.
– Ясно. Подожди. Надо передохнуть.
– Я и не спешил вроде. А ты стонал. Тоже больно?
– Меня кнутом не били.
– А ремнём?
– Один раз. И то… так.
Максим вышел во дворик. В памяти ярко вспыхнул тот день. Уставшая от весенней возни
– Покажешь отцу. Завтра принесёшь с его подписью.
В тот вечер отец был выпивший, и, кажется, добрый.
– Па, вот, почитай, - протянул он послание классухи.
Отец читал, наливаясь краской. Затянулся неизменной сигаретой, перечитал опять.
– Вот - протянул Максим ручку.
– Зачем? Что я с этим должен делать?
– Только прочитать и расписаться.
– Только? Подожди- ка!
– выскочил Белов - старший из комнаты.
Такое поведение было странным. «Огорчился. Ничего, сейчас успокоится, подпишет», - решил Макс. Но жестоко ошибся. В комнату отец вернулся с офицерской портупеей.
– Я сейчас распишусь, - пообещал он вскочившему сыну. И не здесь - он разорвал страницу дневника и шваркнул его об стену.
– На твоей заднице распишусь - махнул он портупеей.
На свою беду, ошеломлённый Максим попытался увернуться очень неловко и удар пришёлся по лицу. Всхлипнув от унижения - боли он и не почувствовал, Максим кинулся в комнату к Рыжику и упал на койку.
«Бить? Сына бить? По лицу? Ремнём? Ладно. Пусть приходит и бьёт. Пусть убьёт совсем! Если заслужил!» - думал Максим, давясь слезами обиды. В глубине души он не верил, что «заслужил». Но отец не шёл, экзекуция откладывалась. Максим включил свой плеер, нашёл любимые записи и, вновь и вновь переживая происшедшее, тем не менее, потихоньку уснул.
Утром отца уже не было дома. Служба. Возле ранца лежал дневник с аккуратно подклеенной страницей и подписью отца. Макс не знал почему, но именно это, а не ремень, потрясло его душу. И с тех пор во всех своих проделках в школе он не переступал грань, отделяющую устные замечания от записей в дневнике. Гораздо позже он узнал, как вымучился за ту ночь отец. Какие только жуткие последствия не представлял! Не хотел же он вот так - по лицу. Вообще это не по-людски. А если глаз!
– в ужасе думал он. Или даже не глаз, а губа. Это же молодой парень! Среди ночи он не выдержал, вошёл в комнату к спящему сыну, и тихонько подсвечивая фонариком, осмотрел Максима. И счастливый вышел - склеивать порванную страницу. Вчитавшись в замечание, покачал головой, пробурчал что-то нехорошее в адрес автора записи. Вздохнув, расписался. А назавтра, ужиная на просторной для двоих кухне, долго молчали.
– Прости, па. Больше никогда, слышишь, никогда…, - всхлипнул Максим.
– Ладно тебе, сынуля, сгрёб в свои объятия его отец.
– Я тоже… никогда… чтобы не случилось… - прижался к сыну почему-то мокрой щекой Белый-старший.
Вспомнив об этом, Максим вытер набежавший слёзы. «Папуля! Как же я по тебе соскучился! Зачем мне всё это надо, а папуля? Когда же я тебя увижу! Нет… Не в таком виде!» Он вздохнул и пошёл долечивать баронова отпрыска.
– Скажи, что ты хотел бы от меня?
– уже зрячим взглядом изучал целителя наследник после второго сеанса.
– Ты понимаешь? Не от отца. От меня. Лично.