Точка разрыва
Шрифт:
Джон почесал подбородок и вздохнул. Кофеварка заворчала. «Кенмур» загудел.
– Вот здесь и начинается чертовщина.
«Вот здесь и начинается чертовщина?» – подумал Дин.
– Он говорит, что она встречается с семнадцатилетним Уайти Доббсом. С тем же самым Уайти Доббсом, которого мы похоронили двадцать два года назад на холме Хокинса. Нестареющий и неизменный. Уверяет, что у него есть фотография как доказательство.
– Семнадцатилетний? Абсурд.
– В точку.
Дин потер виски, пытаясь прогнать начинающуюся головную боль, пока еще
– Теперь ты понимаешь, почему я позвонил, – сказал Джон.
Его голос звучал устало, яркие красные стрелки сосудов расходились по белкам глаз.
– Все, что мне удалось установить: Тина уехала с каким-то парнем по имени… – он достал записную книжку из нагрудного кармана и пролистал несколько страниц, – Дэвид Левин, двадцати четырех лет, с последнего курса. Из обеспеченной семьи. У его родителей дом на озере Крид. Мегги сейчас пытается раздобыть адрес.
Как клеится, Джимми Дин?
Воспоминание о надписи на доске мелькнуло у Дина в голове. Он еще не успел рассказать Джону о последнем хулиганстве. Сам не знал почему.
– Ты видел снимок?
– Да, быстрый «полароид«, но видно, что у парня темные волосы и смуглое лицо. Он даже не напоминает Доббса.
Прошло, наверное, больше года с тех пор, как Дин Трумэн последний раз видел Мейсона Эванса, и еще дольше они не разговаривали. Между ними возникло непримиримое противоречие после погребения Уайти Доббса, которое с годами все углублялось. Мейсон следил за собой. Он был в прекрасной форме – упругий и атлетично сложенный. Но сейчас его лицо приняло мучнистый оттенок, а глаза были расширены от страха.
– Привет, Мейсон, – Дин протянул руку.
Мейсон даже не взглянул на нее, но вместо этого крепко и мощно обнял Дина.
– Дин, слава Богу, слава Богу. Если кто-нибудь и может разобраться, так это ты. Ты же поможешь мне? Помоги Тине.
– Пойду, прослежу за ходом дела, – сказал Джон, оставляя их наедине в кабинете.
Дин присел на краешек стола. Он жестом пригласил Мейсона сесть на один из мягких стульев.
– Джон рассказал тебе? – спросил Мейсон. – Он рассказал тебе, кто вернулся? – Он не ждал ответа: – Уайти Доббс, вот кто, чертов Уайти Доббс. Он забрал мою дочь. У него моя Тина.
Мейсон уронил голову на руки. Жалобный стон вырвался у него. Плечи заходили ходуном.
– Я знаю, что это ненормально, – сказал Мейсон, не отнимая рук от лица, не вскинув глаз, как будто все заботы мира сосредоточились у него в голове, и от тяжести он не мог поднять ее. – Я и не делаю вид, будто понимаю что-то. Но это правда. Этот недоносок, беловолосый ублюдок вернулся. Он вернулся и забрал мою дочь.
Мейсон застонал в настоящей агонии с такой неприкрытой, такой страшной животной болью, что Дин почувствовал, как его глаза увлажнились.
Оставив на мгновение сострадание, доктор Трумэн вынужден был спросить себя: «Как кто-нибудь мог поверить,
Как клеится, Джимми Дин?
Дина охватила дрожь.
Потом они долго мирно и успокоительно разговаривали. Уверив Мейсона, что его дочь объявится, что шериф Джон Эванс не прекратит поисков, пока не найдет ее, Дин переменил тему.
Они поговорили о компании Мейсона, о его двух неудачных браках, о тоске, одиночестве, детях и, наконец, о чувстве вины. После этого Мейсон сжал руки Дина и заплакал. Потом он выслушал объяснение Дина о том, что мальчика на снимке зовут Дэвид Левин, что его родители жили в Салеме, но теперь у них дом на озере Крид. И что Джон как раз связывается с ними, чтобы узнать месторасположение дома.
– Но снимок!., это Уайти Доббс!
Фотография лежала вверх изображением на столе Джона. Мейсон смотрел на нее, как турист на змею под ногами.
– Нет, – сказал Дин, повернувшись назад и внимательно изучая фото.
У молодого человека рядом с Тиной Эванс были темные волосы и загорелая кожа на женственном лице – он ничем не походил на Уайти Доббса.
– На снимке Дэвид Левин. Но ты, ты видел Уайти Доббса? Мейсон взглянул на своего старого приятеля вопрошающими глазами:
– Значит, ты веришь мне?
– Я верю: ты что-то видел, но не на этом снимке, а у себя в подсознании…
Мейсон затрясся.
– …Это вызвано чувством вины, и стрессом, и тысячей других мелких причин, которые накапливаются, пока не выплескиваются наружу, как горячая лава при извержении вулкана.
– Но все было так реально, – запротестовал Мейсон.
Большие электрические часы на западной стене гудели в нависшей тишине. За спиной Мейсона обитая деревом стена пестрела плакатами, сертификатами и наградными значками. В их медных планках виднелось смутное и рассеянное отражение Дина.
– Я знаю, как это бывает реально. И поэтому становится еще более пугающим, – Дин потянулся и подтолкнул фотографию к краю стола.
Мейсон отшатнулся, отъехав назад на своем стуле, развернувшись так, чтобы не видеть снимок даже боковым зрением. Дин показал на фото:
– Взгляни на него.
Мейсон сцепил руки на широкой груди. Его губы сжались в тонкую линию, глаза прищурились. Дин улыбнулся. Это был прежний Мейсон – упрямый, недалекий, бескомпромиссный.
– Взгляни на него, – повторил Дин более настойчиво и потом добавил: – Несмотря на свой страх.
В темных глазах Мейсона вспыхнула злость. Этот массивный человек придвинулся обратно к столу, осторожно вдохнул. Потом с опаской, как будто щупал ногой ледяную воду в озере, наклонился и посмотрел на снимок.
Мгновение повисло в воздухе, как одинокая серебристая паутинная нить. Часы гудели. В коридоре были видны снующие люди. Но в этом кабинете, где Мейсон изучал фотографию, время замерло.
Мейсон поднял глаза. Они были широко распахнуты, как створки дверей, зрачки занимали почти все коричневато-зеленое пространство радужки.