Тонущие
Шрифт:
Несколько минут мы сидели молча, погруженные в свои мысли, а потом я спросил Эрика о его семье: я вдруг сообразил, что о родных он мало что рассказывал. Я знал только, что он старший из двоих детей и происходит из семьи сельских дворян, на протяжении нескольких веков владевших замком Вожирар и окрестными землями.
— Какая у меня семья? — повторил Эрик мой вопрос. — Какие они? — Он помолчал. — Я расскажу тебе, Джеймс, какие они. А однажды, быть может, ты с ними познакомишься и составишь собственное суждение.
Английский Эрика, превосходный и в самом начале нашего знакомства, с тех пор еще улучшился. Он выработал собственный
— Моя сестра, — начал он наконец, тщательно подбирая слова, — младше меня на два года. Ее зовут Сильви, она очень красива, но не так умна…
— …как ты, — закончил я за него, поддразнивая.
— Нет. Она не так умна, как могла бы быть.
— А почему так?
— Она не подвергает явления сомнению, Джеймс, а умный человек должен это делать. Вот ты, скажем, сомневаешься. А она просто принимает все как должное.
— Например?
— Ну, не знаю. Всё. Ее жизнь развивается согласно плану, начертанному для нее кем-то другим. Сильви счастлива замужем. Живет она поблизости от моих родителей, в Вожираре (семья Эрика по-прежнему обитала в деревне и возделывала окрестные поля, а замка они давно уже лишились), и вяжет носки для солдат Иностранного легиона. Очень надежное и очень ограниченное, тихое существование. — В голосе Эрика слышалось необычное для него презрение.
Меня это удивило.
— Сильви — истовая католичка, — продолжал мой друг. — Утро она проводит в молитве, дни — в исполнении семейных обязанностей, ночи — в исполнении обязанностей супружеских… У нее будет много детей, — добавил он с кривой ухмылкой.
— Вы с ней ладите? — осведомился я, подозревая заранее, каков будет ответ.
— Вполне. Но это ради родителей. Мы просто не говорим на темы, обсуждение которых может привести к спору или конфликту.
— Например?
— Ты уже достаточно хорошо знаешь меня, Джеймс, и понимаешь, о чем речь…
Возникла неловкая пауза, на протяжении которой я пытался заглушить в себе голос вежливости, подсказывавший, что расспрашивать далее — значит совать нос в чужие дела. Но трудно переломить привычки, сложившиеся на протяжении всей жизни, и, вместо того чтобы попытаться разговорить друга, я сделал Жану знак, чтобы тот принес еще джина.
В отличие от Эрика, я не делал активных попыток добиться от других откровенности. Элла возбудила во мне аппетит к исповедям, но я по-прежнему вел себя осторожно. У меня до сих пор сохранился неотчетливый страх перед эмоциональной близостью, которая может слишком далеко завести, полагаю, он объясняется тем, что английская система привилегированного воспитания учит нас подавлять свои чувства и вести себя сдержанно. Мне не нравилось слишком близко соприкасаться с глубинными, потаенными сторонами человеческой природы. И по-прежнему не нравится. Я готов выслушать признание, но редко побуждаю к откровенности.
С Эллой любовь и желание делали меня бесстрашным, и я наслаждался ее откровенностью, но с Эриком все было по-другому, и я осторожничал. Мне хотелось считать людей такими, какими они казались. От чужих страхов и тревог меня бросало в дрожь — быть может, потому, что, признавая существование темных сторон в окружающих, я бы должен был двинуться дальше и признать их в себе. Не знаю.
Одно я знаю точно: есть такие двери в человеческой душе, которые лучше держать закрытыми. Когда их открывает другой
Эрик, кажется, все это понял; со свойственной ему ловкостью, он перевел разговор с личной темы на общие и не стал открывать мрачных тайн. Вместо этого он, проявляя удивительную эрудицию, рассказывал историю своей семьи, повествовал о длинной веренице воинственных рыцарей и мирных земледельцев, на протяжении долгих веков служивших своим королям и императорам.
— Мы жили в Вожираре еще в эпоху завоевания Англии и никогда не покидали его, если не принимать во внимание нескольких коротких периодов отсутствия в годы революции тысяча семьсот восемьдесят девятого года — причины их понятны.
Пока Эрик говорил, я вспоминал о другом древнем роде, видел перед собой другую улыбку и слышал другой голос, рассказывающий похожую историю. И мне казалось, что жизнь прекрасна.
15
Через три недели мы с Эриком, вернувшись из «Флориана», к своему разочарованию, обнаружили, что застопоренные шестерни бюрократической машины, так долго бывшие нашими нежданными союзниками, наконец-то пришли в движение и выдали все документы, необходимые для начала распродажи имущества мадам Моксари. Мы получили письмо от государственных юристов, на форменном бланке, с изящной шапкой, в котором сообщалось, что сам глава фирмы, господин Керчинский, посетит дом на Сокольской завтра в одиннадцать, если это удобно.
Он явился ровно за час до полудня — типичный горожанин, невысокий человек с усиками и выступающими скулами — и очень терпеливо объяснил нам ситуацию на правильном английском, хотя и с запинками.
— Вы увидите, что здесь многие вещи обладают… большой ценностью, — сказал он, когда мы устроились в гостиной и приступили к чаепитию. — Ваша семья забрала все, что для вас… значимо в духовном отношении, не так ли?
Эрик подтвердил.
Неделю назад мы с ним отправили в Вожирар небольшую посылку с письмами мадам Моксари и кое-какими ювелирными украшениями — в основном янтарными и нефритовыми. Золотые карманные часы тоже попали в эту посылку. А все прочее мы оставили на месте.
— Мы не можем откладывать распродажу мебели и картин, — продолжал господин Керчинский. — Ваша двоюродная бабушка была великой женщиной, и она жила… не по средствам. Я велю все здесь оценить. Если ваша семья захочет взять что-нибудь себе, сообщите об этом как можно скорее.
На протяжении следующей недели на верхнем этаже бывшего дворца царил хаос. Руководить операцией явился крупный, дородный чех. Люди бегали вверх-вниз по лестнице, сворачивая ковры, снимая двери с петель, складывая, упаковывая, таская. Первым ушел предварительно разобранный рояль: его несли вниз по лестнице, словно усыпленного снотворным слона. За ним последовали другие предметы обстановки квартиры: большой буфет, стоявший на кухне, — фарфор достали из него и, аккуратно завернув, упаковали в коробки, — тяжелая кровать, на которой я спал, изящный резной книжный шкаф, два стола, платяной шкаф и обветшалое собрание французских романов мадам Моксари.