Тонущие

Мейсон Ричард

Картины переезжали последними, когда все остальное уже снесли вниз, к ожидавшим у подъезда грузовикам. С мучительной, тягостной медлительностью их аккуратно снимали со стен, которые они прежде украшали. Когда очередная работа покидала свой крюк, на том месте, где она висела, обнаруживался ярко-красный квадрат стены, не выгоревший на солнце. Мне казалось, что эти плотно пригнанные друг к другу лоскуты похожи на раны, на плоть, с которой содрали кожу, но я промолчал.

Наблюдая за действиями людей, разбиравших Картинную комнату, мы с Эриком удрученно молчали, словно они разбирали по частям дом, в котором

мы родились.

— Здесь для нас больше нет места! — воскликнул он и устремился прочь из квартиры, мимо рабочих, трудившихся на лестнице.

Эрик остановился лишь тогда, когда мы добрались до «Флориана», где и провели остаток дня, с мрачным видом поглощая горячий шоколад. В кафе, вопреки обыкновению, было тихо и нам не хватало привычной толпы спорщиков, их длинных речей и гладких волос. В тусклом свете нам чудились сквозь дым их голоса, звеневшие в окружающем безмолвии, будто голоса призраков.

Судьбе не было дела до нашего подавленного состояния, и дата распродажи имущества неумолимо приближалась. Вечером, накануне того дня, когда имуществу Моксари суждено было уйти с молотка, был назначен прием для важных покупателей, а саму распродажу предполагалось провести через неделю после того, как картины в первый раз выставят на публику.

Это была единственная неделя, на протяжении которой публика могла увидеть коллекцию целиком. Каждый день за отдельную плату длинная вереница людей — чехов и иностранцев — проходила по паркетному полу смотровых залов, указывая на картины пальцем, восхищаясь, дискутируя.

Лишь в среду, накануне распродажи, прочитав запись в журнале посетителей, я узнал, что Харкорты в Праге и остановились в гранд-отеле «Европа»..

Здание отеля располагалось примерно в минуте ходьбы от того места, где я находился. Я пробрался сквозь вереницы посетителей, рассматривавших картины, и опрометью бросился вниз по лестнице галереи, перепрыгивая через несколько ступенек, расталкивая толпу на площади.

В юности мы требуем, чтобы наши желания исполнялись мгновенно. Юность еще не знает, что такое терпение.

Разумеется, мне было трудно проявлять терпение, когда вежливый администратор сообщил, что Харкортов сейчас в отеле нет. Я уселся их ждать и бесплодно растратил так целый час. Постепенно мое воодушевление сменялось унынием. Но я ждал. И в результате был вознагражден: в дверях появилась строго одетая Памела, чью голову увенчивала сложная прическа, под руку с Александром. Муж и жена что-то встревоженно обсуждали.

— Простите, лорд и леди Харкорт, — вмешался я, возникая ниоткуда прямо перед ними. — Не знаю, помните ли вы меня. Джеймс Фаррел. Я друг вашей дочери.

Было очевидно, что мысли Харкортов витают где-то далеко: им понадобилось некоторое время, чтобы осознать неожиданный факт появления перед ними — в Праге! — их бывшего гостя и включить механизм вежливости. Александр пожал мою протянутую руку:

— Здравствуйте, мистер Фаррел. Что вы здесь делаете?

Слова звучали довольно жизнерадостно, но видно было, что эта наигранная легкость дается ему с трудом. Не зная, почему он так себя ведет, я коротко объяснил причины своего пребывания в Праге.

— Как дела у Эллы? — спросил я с улыбкой, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

Теперь я заметил, что лицо Эллиного отца выглядит утомленным

и осунувшимся. А в голосе его слышалось какое-то унылое смирение.

— Элла приехала сюда вместе с нами, но вчера она пропала. Просто ушла. И с тех пор мы ничего о ней не слышали. — Он взглянул на меня так, будто все еще не верил, что Элла на самом деле исчезла. — Мы не знаем, что с ней.

— Вероятно, вы страшно волнуетесь.

— Так и есть, — промолвила Памела.

— Если вы о ней что-нибудь услышите — хоть что-нибудь, — дайте нам знать, хорошо? — попросил Александр.

— Конечно, — пообещал я.

— Это очень мило с вашей стороны.

Мы пожали друг другу руки.

— Ну, мы не будем больше отнимать у вас время, мистер Фаррел. Как хорошо, что вы пришли нас навестить.

— Если я могу чем-нибудь помочь…

— Конечно. Спасибо. Уверен, она вот-вот вернется.

— Да.

Снаружи на площади толпился народ, люди смеялись и разговаривали, а я невидимкой продвигался между ними. Меня мучило странное чувство, нечто среднее между подозрением и надеждой, и я поспешил домой. Очутившись в квартире мадам Моксари, я понял, что не ошибся в своих предположениях. Эрик и Элла сидели на полу в музыкальной комнате и пили чай.

Сейчас я ясно вижу их вдвоем, хотя мне казалось, что я навеки изгнал этот образ из своей памяти. Они сидели рядышком на каменном полу: золотые волосы Эллы рядом с блестящими черными волосами Эрика, ее бледная кожа рядом с его оливковой. Вероятно, тогда они встретились в первый раз, хотя были уже наслышаны друг о друге.

Помню взгляд, каким одарила меня Элла, когда я открыл дверь. Она отложила сигарету, изящным движением поднялась на ноги и устремилась ко мне — каблуки ее туфелек постукивали по каменному полу. На ней была твидовая юбка, облепившая стройные ноги, и черный свитер. В этой темной одежде она казалось очень бледной, но зеленые глаза выглядели живыми, как никогда. Элла улыбнулась, обняла меня, а потом мы начали целоваться, и ее вкус наполнил меня, я провел рукой по тонким косточкам ее позвоночника и привлек к себе.

Уткнувшись носом в нежную кожу ее пахнущей лимоном шеи, я на мгновение приоткрыл глаза и тут увидел, что Эрик, все еще не встав с пола, наблюдает за нами, и было в его глазах что-то неясное, ускользающее. Только тогда я опомнился и оторвался от Эллы, счастливый, позабывший о своей тоске и беспокойстве ожидания, и по всей форме представил ей друга.

— Мы уже познакомились, — сказал Эрик несколько отрывисто.

— Да, познакомились.

Элла потянула меня на пол, усаживая рядом с собой за импровизированный чайный стол из упаковочных ящиков и коротких досок.

— Эрик как раз рассказывал, как чудесно вы тут вдвоем проводили время.

Остальная часть беседы плохо сохранилась в моей памяти. Но я отчетливо помню, что, когда Элла произнесла эту фразу, наши с Эриком глаза встретились и я улыбнулся. Еще я помню, что он не сразу откликнулся на мое настроение, но, поскольку я продолжал улыбаться, выражение его лица смягчилось, губы расплылись мне в ответ, а я при этом испытал облегчение: неловкий момент остался позади.

Разлили чай. Делая первый глоток, я подумал об обездоленных Памеле и Александре, растерянно застывших на лестнице отеля.