Третье небо
Шрифт:
–Ну это вообще добрый вечер, – сказала она, – Слушай, Дём. Убери этого павиана, пожалуйста.
Демьян вздрогнул.
– Ты кто? – спросил он.
Асмира не ответила. Она сосредоточенно помешивала что-то там у себя, дула, пробовала, крутила мельничку с перцем.
– Ты кто? – повторил он, потом встал, подошёл, развернул её к себе.
Асмира стояла в позе хирурга, ожидающего подачу зажима ассистентом: руки разведены, в них – ложка и банка соли, на лице – терпение.
– Ну? – сказала она. –
Демьян, плохо понимая, что делает, подошёл к холодильнику и увидел рядом с саквояжем свой телефон. Зашёл, тыкая непослушными пальцами, в приложение: ставка его не сыграла.
Ставка его.
Не сыграла.
Опять.
Хотя, это ведь теперь неважно?
У них уже есть деньги.
Возвращать ничего не нужно? Не нужно?
Или… или всё это ему привиделось? Примнилось?
Демьян развинтил термос.
– Туда бы из морозилки льда доложить, – сказала, не поворачиваясь, Асмира. – Можешь? Будь так, пожалуйста.
Внезапно Демьяну стало страшно. Бессмыслица и пустота коснулись его отчего-то своей чернотой. В голове у него будто бы выключили свет. Это было необычное и будоражащее ощущение. Он и не знал раньше, что в нём было светло. Там, внутри. Не в теле даже, да и не в голове, а… Непонятно, где. В нём. Но не в мыслях. Не в движениях. Выше. Затопившая его темень подсказала контрастом, что там всегда, постоянно, нечто едва заметно тлело, возилось светящимися и щекотными мурашками, подсвечивая ему – что? Дорогу? Смысл? Его самого для других? Для себя? Непонятно. Да и неважно.
Чтобы остановить сумбурные эти мысли, – он чувствовал, как близко прижался к болезненному и суетному жару зарождающейся паники; это злило, заставляло сжимать непонятно на кого кулаки – Демьян нашарил в термосе шарик, и закинул его в рот. Поддавил снизу языком.
И тут же выплюнул.
Дрянной вкус давно пропавшего молока заставил его язык дёрнуться. Демьян крутанул вентиль крана. Прополоскал рот.
– Такое бывает, – сказала Асмира, продолжая возиться над кастрюлей. – Некоторые плохие. Лёд надо менять уже.
Демьян в какой-то прострации закинул ещё один шарик, потом взял с подоконника карабин, перехватил его поудобнее, и вышел в комнату.
Боров по-прежнему подбрасывал мягкую свою игрушку вверх, и ловко хватал. Улыбался. Похоже, он был счастлив.
– Наказать сотрудников, – сказал Демьян вслух. – Взять лабораторию. Продать информацию.
Вот его план. Коротко и ясно.
Отомстить и заработать.
Наказать и победить.
И поможет ему в этом…
Поможет ему вот этот неандерталец. Всё равно не человек уже. Овощ.
***
Я протискиваюсь – въехал кому-то локтем… нормально, пусть
Ноги уже прилично подзабиты. Дышится пока нормально. Не рубит, хотя тяжело. Пульс… По ощущениям, запас ещё есть. Нормально. Нормально.
Следить имеет смысл только за Борзовым. За ним, и за Лёхой. Остальные – массовка.
Нет, здесь, конечно, любой может доставить неприятности. Если пустить всё на самотёк.
Но только не сегодня. Не сегодня. Я не дам никому помешать мне. Я готов. По максимуму.
Ничто… Никто меня не остановит. Никто.
Слишком важный день.
Самый важный за последние… сколько? девять лет? За всю карьеру. За всю жизнь.
Выиграю – отберусь на мир.
Получу контракт.
И смогу купить Золгенсму.
Золгенсму.
Ту самую таблетку в невозможные два миллиона долларов. Чтобы поставить, наконец, Альку на ноги.
Да. Приходится поработать ногами, чтобы подарить ноги дочери.
Другого варианта у меня нет.
Так и будет.
А если не выиграю…
Нет, даже думать про такое…
Не выиграю – продолжу сидеть в этой заднице: без денег, без контрактов, без известности.
Без перспектив.
И с Алькой… Которая молча смотрит снизу, и уже не спрашивает, за что ей такое, и почему. Большая стала. Большая. Умничка моя.
И даже не факт, что сидеть-то буду. Через два месяца на место главного тренера приходит этот урод… он не даст мне ничего сделать. Хоть гражданство меняй. Или в школу учителем физкультуры иди.
По дыханию понятно, что сосед скоро отвалится. Уже на этом круге, может быть.
Всё, что нужно сейчас – смотреть в спину Борзова. На его лопатки. Раз. Раз. Раз.
Нормально.
Шаг в шаг, ритмично: только ритм не даёт сдаться, он держит, гипнотизирует, вовлекает; ритму подчиняешься, заставляешь себя быть внутри него, потому что он тащит. Ритм – как скелет забега. Всё держится на нём. Тренировки, питание, экип, подводка – всего лишь прилагающееся к ритму мясо.
Всю дистанцию – за исключением финиша – нужно идти на ритме.
Это как танец. Танец горящих лёгких, деревянных ног и заволакивающей обзор тьмы.
Ну а потом.
Потом, когда уже умер. Когда каждый шаг и вдох – агония. Натуральная, разрывающая клетки тела агония.
Вот тогда нужно прибавить. Отключить страх. Отключить голову.
И ввалить на все. А потом – сверх этого. И добавить.
Я так и сделаю.
Все идут негативным сплитом: сейчас, на середине второй пятёрки уже подбирают десятую за десятой. Терпят.
Терпите. Не поможет. Я всё равно перетерплю.