Третье небо
Шрифт:
– Дышит, – думает она. – Слабо только.
На тротуар с размашистым качем рессор вламываются два Гелендвагена, оттормаживают, чуть не тюкнувшись в круглую, занесённую снегом клумбу, двери их синхронно раскрываются, и перед Демьяном с Асмирой встают четверо. Все они – в однотипных чёрных куртках и тёмных очках: требование стиля, очевидно, побеждает в них практичность. Руки эти четверо держат в карманах.
– Буэнос ночес, – говорит Демьян; он учтив.
– Ты кто? – спрашивает стоящий впереди всех
– Я – это просто я, но с имбически прокачанными эксцентричностью, силой, выносливостью и скоростью, – вежливо, тактично отвечает Демьян. – Во мне буст от вытесненного когда-то воспоминания. А вы, полуночные искатели приключений на свою жопу? Вы кто?
– Чё? – оборачивается к остальным мужик. – Ладно, берите всех. Этих – во вторую. Наручники не забудьте. Быстрее.
Три тёмных силуэта движутся на Дениса с Асмирой.
– Но он нам нравится, – говорит Асмира. – Мы возьмём его себе.
Не обращая на эти слова никакого внимания, суровые молодые люди подступают к ней, тянут руки.
Асмира подлаживает время.
Движется. Скользит. Играет.
Ещё один тёмный куль оказывается на брусчатке.
Асмира победительски ставит ногу ему на спину и торжественно, победительски, в стиле Фредди Меркьюри, вскидывает кулак вверх.
Оставшиеся трое тянут руки из своих карманов, но Демьян вслед за Асмирой соответствующим образом моргает, последовательно обходит их, нанося одинаковые рубящие удары по шее, потом подхватывает лежащего человека.
Они с Асмирой несутся через улицу по направлению к высотке.
Сзади ухают хлопки: это вышли оба водителя Гелендвагенов. Пули, согревая вымерзший воздух, плывут рядом.
Демьян бросает тело Асмире, она легко ловит его, тут же отправляет трёхочковым обратно.
Из рывком вставшего троллейбуса вылетает вдруг наружу лобовое стекло; слышен женский визг. Демьян с Асмирой останавливаются посреди улицы.
В ярко освещённом троллейбусе стоит человек в чёрной робе и высокой фуражке: он направил пистолет на сбившихся за креслами людей. Женщина прикрывает собой ребёнка. Какая-то бабка машет на этого человека клюкой, неслышно кричит. Мужчина зажался в угол, прикрывается телефоном, как крестом от вампира.
Лицо у человека с пистолетом уверенное, твёрдое, взгляд умный и жестокий. Это тот уголовник, Демьян помнит его.
Уголовник машет пистолетом; мужчина тут же снимает куртку, кладёт на сиденье, а потом начинает стаскивать с себя брюки.
– Надо помочь, – думает Демьян Асмире, – но кому?
С обочины бегут на них, увиливая от притормаживающих машин, водители. Пробуют выцеливать на ходу: не получается. Подбираются ближе.
– К солнцу, – думает Асмира, и они срываются с места, оставив всё, как есть: у каждого своя собственная судьба.
Перед высоткой обнаруживается обширная
На высоте четвёртого этажа над входом их ждут четыре каменных женщины; у каждой из них есть дети: это хорошо, это правильно.
Демьян цепляется за ту, у которой сразу двое, снимает с плеча человека, всматривается, прикладывает ухо к груди.
– Умер, – отправляет ему мысль Асмира.
– Пусть тогда он вечно созерцает Москву с самого верха, – соглашается с ней Демьян, и они лезут выше.
Через несколько этажей, у окна с открытой форточкой, Демьян снова останавливается.
Перед ним, в отдалении, гудит Садовое: мерцает свет фонарей, текут машины, стоит, перекрыв две полосы, яркий троллейбус. Ритмично курлычет, зовёт кого-то далёкая сирена. Ветер носит в воздухе колкие снежинки, синей московской метелью танцует вокруг столбов, заглядывает под скамейки, путается в ветках. Стая голубей заполошно вертит нелепыми крыльями.
Из окна этажом выше доносится нежная, вкрадчивая музыка, словно кто-то скучает и ждёт, всматривается в шевелящуюся мглу с надеждой увидеть любимого человека. «Здесь у нас туманы и дожди, – снисходительно, и в то же время с надеждой, с мольбой тянет женский голос, – здесь у нас холодные рассветы». Мелодия прохладой оглаживает сердце.
Демьян чувствует, как шею его трогают щекотные мурашки, как клетки тела начинают вдруг торжественно и дразняще вибрировать; вокруг него собирается призрачный кокон из музыки, сирен, дрожи, молитвы и крика. Он будто проваливается в хрустальную тьму и взлетает к мрачному свету одновременно.
– Скука, – говорит Асмира.
Тогда Демьян подхватывает тело, приноравливается, и пихает его головой вперёд: прямо в форточку. Зад с болтающимися ногами так и остаётся висеть со стороны улицы.
Они с Асмирой спускаются в несколько ловких прыжков.
– За продуктами надо, – думает Асмира.
– Я знаю, куда, – отвечает Демьян. – Лида уже провела инвентаризацию.
***
Боль.
Боль.
Боль – как тень: всегда следует рядом. До тех пор, пока не начнёшь светиться сам.
Болят все мышцы, все – даже там, где их наличие никогда не предполагалось. Болят и дрожат: так бывает на последнем повторении, которое нужно закончить, а потом, за ним – ещё одно, через «щасссдохну», через невозможно; именно от этого всё и растёт. Нужно зайти за грань, страдать, но продолжать делать: простой, хотя и трудновыполнимый рецепт роста.
Болью пропитана каждая клетка тела. Нет ни одного миллиметра, – ни внутри, ни на коже – который бы не плавился в выжигающей всё живое лаве.