Тристания

Куртто Марианна

— Всего один. Слушай: даже если Тристан взорвется…

— Такого не случится.

— Это же секретная история. А значит, в ней может случиться что угодно.

— А в жизни нет.

— Откуда ты знаешь?

— Глупая женщина. Я видел мир!

— И что, это сделало тебя мудрецом?

—

Ну, пусть не мудрецом, но все-таки я помудрее тебя буду, — улыбнулся мужчина.

— Какой ты самодовольный. Мне достался самодовольный мужчина!

— И ты восхищаешься им.

— И я его терпеть не могу! — Женщина толкает мужчину в бок.

— Пошли танцевать, — говорит мужчина и смеется.

Берет женщину за руку и танцует с ней по кругу, еще по кругу и в сторону. Белые носочки на ногах женщины сверкают.

Но почему женщина так беспокоится из-за этого?

У нее красивые загорелые лодыжки, да и в объятиях мужчины она не замерзнет.

Позже: 1965 г.

Марта

Эдинбург семи морей, Тристан-да-Кунья

Счастье Марты желтое, а у печали нет цвета.

Ранним утром Марта стоит на смотровой площадке. Горизонт подернут рассветной дымкой, влажный воздух проникает сквозь одежду и добирается до кожи. Он проходит через мембраны и сухожилия туда, где человек становится не плотнее, чем птичья слеза, и снова превращается в пустоту.

Марта ждет.

Наконец дымка рассеивается, море проступает сквозь нее. Каждый день оно разное — то синее, то зеленое, то белое от пенных бурунов. Солнце встает и приносит новые цвета, высвечивает рыболовные суда, которые покачиваются в бухте, подергиваясь на канатах.

«Тристания» и «Виолетта». Сегодня они останутся у берега.

Сегодня муж не будет рыбачить, Марта не будет преподавать, а дочь будет тихо спать в своей кроватке. Потом она проснется и наполнит дом своими шажками и бесконечными вопросами.

А у ослика есть сердце?

А у облаков есть руки?

Марта вспоминает еще один дочкин вопрос, который прозвучал, словно из пустоты:

А у меня есть сестренка, которую я не вижу?

Небо проясняется, теперь уже совсем рассвело.

Ларс

Эдинбург семи морей, Тристан-да-Кунья

Дочка забегает в дом и громко хлопает дверью.

— Пап, я с птичкой познакомилась! — сообщает она с таким воодушевлением,

что я не нахожу в себе сил пожурить ее за хлопанье дверью.

— Да ты что! Какой-нибудь особенной?

— Она со мной разговаривала, вот так. — Дочка щебечет, подражая птичьему голосу.

— И что это означает?

— «Ты мой друг?»

— Она так и сказала?

— Ага. — Дочкины черные волосы падают на лоб, хотя утром я прихватил их заколкой.

— Ну, значит, теперь у тебя есть новая подруга!

— Да, да! Только я не знаю, куда она улетела.

— Она непременно вернется.

— Откуда ты знаешь?

— Птицы всегда возвращаются сюда.

— Как они находят дорогу?

— Благодаря инстинкту.

— Что это значит?

— Это значит, что есть вещи, которые ты просто знаешь, хотя и не можешь объяснить. Словами, по крайней мере. Чувствуешь, что тут бьется, тук-тук, и знаешь, — говорю я, поднося руку к груди.

Дочка смотрит на меня с удивлением. Ее глаза сужаются в недоверчивые щелочки.

— А у птиц есть сердца?

— У всех животных есть.

— И у осликов?

— Конечно.

— И у китов?

— У них огромные сердца. Размером с лодку.

Ее голос делается звонче:

— А инстинкт? Инстинкт у них большой?

— Большой. Размером с море.

— Не верю!

— А зря. Ведь они всегда возвращаются сюда с противоположной стороны земного шара.

— А там что находится?

— Где-то — львы и пустыни, где-то — мосты и высокие дома. Еще на земле множество мест, где живут мелкие животные и стоят низкие дома, а больше там почти ничего нет.

— А эти высокие дома такие же высокие, как наша гора?

— Нет, что ты, гора выше всех домов. Такая вот она большая.

— А когда я стану большой? — спрашивает дочка, и ее глаза расширяются. Это самые темные глаза, которые я встречал: зрачок и радужка почти не отличаются по цвету, а взгляд блестит. — Не знаю, хочу ли я быть большой. Большим некогда дружить с птицами.

— Ну, время еще есть. Ты успеешь познакомиться со многими птицами.

Она улыбается, и на левой щеке, словно в противовес растрепанным волосам на правой половине лица, появляется аккуратная ямочка.

Поднимаю дочку на руки. Маленькое тело такое родное, хотя в нем нет ничего от меня.

Когда весна вступит в свои права, а горные озерца нагреются, я поведу дочку плавать. Войду вместе с ней в воду и научу держаться на поверхности, научу двигать руками и ногами так, как надо двигать, если хочешь и дальше видеть над собой свет этого мира.

Затем заверну ее в полотенце, отожму воду из волос и буду смотреть, как темнеют капли, падая на песок.

Едва я узнал, что натворила Лиз, мне стало тошно смотреть на нее. Я видел в ней сплошную черноту. Я погрузил руки в эту черноту. Хорошая, невообразимо хорошая: как можно было так заблуждаться?! На ее совести лежит дьявольский поступок.