Тристания

Куртто Марианна

— Но… — говорит Лиз и ощущает, что скамейка закачалась.

— Но если вы желаете остаться? Да, я задал этот вопрос от вашего имени. Вы можете и дальше жить в квартире. Однако через некоторое время за нее придется вносить арендную плату. Вам понадобятся деньги. Понимаете?

Кивая, Лиз замечает, что забыла о мороженом, которое тает и течет по ее рукам, трясущимся от облегчения.

— Клубничное, — произносит мужчина, указывая на мороженое. — Попробуйте. Обдумайте всё и потом сообщите о своем решении.

Лиз ест мороженое, ощущает во

рту холодное утешение и кажется себе смешной, когда высовывает язык.

Слышит, как ее сын произносит:

— Мама хочет остаться.

16

Кейптаун, декабрь 1961 г.

Джон

— Мама хочет остаться, — сказал я тогда в парке. А вообще я разговаривал мало.

Людям трудно выносить молчание, но в моем случае они мирятся с ним, считая, что у меня травма и что на меня нельзя давить. Хотя вообще-то я с малых лет больше молчал, чем говорил.

На Тристане, когда мы с Сэмом искали еду, мы играли в морских пиратов. Притворялись, будто остров нам чужой и мы не знаем людей, которые там живут: так нам было легче есть их хлеб, спать в их кроватях и не тосковать по ним, хотя мы все равно тосковали.

Мы смогли догнать их.

А Берт не смог.

Мы не говорили о нем, это было невозможно, слова были слишком маленькими, и мы играли, пусть не очень хорошо, но все же.

Гора замолчала, птицы улетели, а собаки — в том числе та, что была со мной в яме, — одичало расха живали по дорогам поселка. Затем, ведомые голо Дом, они забрались на гору. Больше мы их не видели.

Безжалостно яркая весна давила на наши головы, и ей не было дела до того, что на острове остались только двое, что сейчас груз этого слепящего света, который прежде распределялся на две с лишним сотни людей, несем лишь мы с Сэмом.

Мы смастерили наглазники.

Перелезали через стены и заборы, и я забирался на все деревья, на которые раньше забираться было запрещено.

Сэм не разрешал мне только одного — прятаться. Мы держались вместе, меняли дома, рылись в шкафах и искали утешение в вещах: перебирали принадлежности для шитья, старые конверты от писем. Дни проходили за днями, собачий вой по ночам не давал забыться, и мы лежали без сна в потной темноте.

Однажды утром Сэм увидел корабль.

Он встал у окна в наглазниках набекрень и смотрел на меня единственным видимым глазом.

— Корабль, — только и сказал он.

И мы стали ждать.

Мы знали, что спасены: нас поднимут на борт, нас будут кормить, нам дадут новые носки, и нас будут любить сильнее, чем прежде, потому что мы выжили, хотя находились на шаг от смерти.

— Но ведь мы все находимся на шаг от смерти каждую секунду своей жизни, разве не так? — спросил я у Сэма, а он уставился на меня со странным выражением на лице.

На третий день мы почувствовали, что ветер меняется.

С того дня, как мы увидели

корабль, мы жили в моем родном доме (Сэм прибрал кровать, смыл с нее вонючую серость). И вот на третий день мы почувствовали изменение. Посмотрели друг на друга, затем на флюгер во дворе: он указывал в том направлении, которое мы уже угадали.

Придя на берег, мы смотрели на лодку, мечущуюся по волнам, и думали: да не так же! Ну почему они так неправильно гребут?

Наконец спасатели добрались до суши, вытащили лодку на камни большой бухты и перевели взгляды на малую, которой больше не было.

И когда они подняли головы, то увидели новый вулкан, который выполз из склона старого вулкана. Я ощутил гордость, ведь это наш остров воздвиг еще одну гору. Мне даже казалось, что мы с Сэмом собственноручно вылепили ее.

Хотя, конечно же, я прекрасно понимал, что наши обгорелые руки слишком малы для этой работы, что нас всего двое, хотя должно было быть трое. Спасатели тоже поняли это и почувствовали запах смерти.

Сэм направился им навстречу. Я ждал поодаль, я закрывал уши, чтобы не впускать в них человеческую речь, и слушал море: я вдруг расслышал его по-настоящему, различил шум, который можно было бы забрать с собой, хотя до этой минуты он казался мне привычным и не отличался от тишины.

Безголосые рты раскрылись, мужчины стали подзывать меня к себе. Но они были чужими, они были слишком далеко, а я прятался в пещере. Я не знал, где мама, не знал, где отец, а эти незнакомцы не представляли себе, как сложно двигаться, если однажды твое тело уже плавилось, словно монета.

Оно не расплавилось.

Оно разрушилось как-то по-другому, потому что иначе я зашагал бы, приблизился бы к ним, но я не мог.

И тогда Сэм…

Подошел ко мне…

Встал передо мной, взял меня за руки и отвел мои ладони от ушей.

— Джон, нам надо идти, — произнес он.

Оказалось, это очень просто, не сложнее, чем птице полететь на крыльях ветра: я поднялся на борт корабля и отправился в путь.

Лиз

Лиз садится на жесткий деревянный стул у себя на кухне, потому что мужчина, тот самый Оливер, который знакомит их с городской жизнью, настойчиво попросил ее присесть, выслушать его, ровно дышать и положить руки на стол.

— Я должен кое о чем тебе рассказать, — говорит мужчина, и Лиз смотрит в окно, за которым замерло неподвижное солнце.

— Да, слушаю, — отвечает Лиз.

Она поднимает руку, обхватывает солнце большим и указательным пальцами и сжимает его, словно апельсин. Но на стол не проливается ни капли сока.

— Твой муж здесь.

Лиз отпускает солнце.

— Ларс? — спрашивает она; имя мужа перекатывается во рту, точно острый камень.

— Да. Он приехал в Кейптаун.

У камня вкус извести и пепла.

— Он увидел в газете статью об извержении вулкана и приплыл сюда.

— Откуда?

— Из Англии.