Тристания

Куртто Марианна

Лиз издает один из тех звуков, которые издают люди, когда они растеряны, как звери, и забывают слова.

— Ты себя хорошо чувствуешь? — участливо спрашивает Оливер.

Лиз машинально кивает, как будто ее шеей двигает пружина.

— Он хотел бы встретиться с вами. Завтра, если вам удобно.

— Удобно, не удобно… Я ведь считала, что он умер.

— Он очень даже жив.

— Что я ему скажу? Молодец, что вернулся? Твой сын ждал тебя?

— Вряд ли тебе придется говорить много. Скорее всего, говорить будет он.

Лиз гадает, что ей скажет Ларс, какой рассказ

покажется ему достаточно длинным.

А впрочем, возможно, этот рассказ получится совсем коротким: поезд опоздал, Ларс не попал на корабль и снял номер в гостинице. Встретил в вестибюле женщину, обычной внешности, совсем не роковую красотку. Но Ларс разглядел в ней что-то такое и остался рядом с нею. Время шло, морские течения меняли свои маршруты, а женщина стояла у окна и смотрела на дождь.

Чем больше кораблей покидало гавань, тем легче Ларсу было отпускать их.

— Отпускать их, — произносит Лиз вслух, и Оливер смотрит на нее, как на ребенка, запутавшегося в сказке, которую сам сочинил.

Оливер

Утром того же дня, когда Оливер пришел навестить Лиз, он встречал в гавани ее мужа.

— Они что-нибудь говорили обо мне? — спросил Ларс.

Казалось, мужчина испытывает страх, но не такой, как другие островитяне, с которыми успел познакомиться Оливер. Ларса пугала не обстановка вокруг, а что-то внутри себя.

Оливер солгал ему:

— Нет, не говорили ни слова. У них и без того было слишком много забот. Столько всего нового свалилось на их плечи.

Теперь страшно самому Оливеру.

Он видит, как нервничает Лиз, чувствует, какую власть муж по-прежнему имеет над нею, и что тут удивительного? Они ведь прожили вместе не один год, и связь не разорвалась, даже когда мужчина уехал.

Муж забрал себе большую часть ее души, сложной, как многоэтажный дом: в этом доме есть комнаты, которые, живи Лиз в более совершенном мире, наполнились бы добром и светом, но сейчас в них тесно от ила и осадка обид, и если бы Оливер только мог, он протянул бы к Лиз руки и вычистил из нее все плохое.

Ему не хочется и близко подпускать к ней этого мужчину; у Оливера не укладывается в голове, как Ларс мог так поступить со своей семьей. Просто взять и уехать. Оставить женщину в тесных комнатах, обречь сына на ожидание, лишить его детства. И если человек все же решается на подобное, если он уезжает вот так, он не вправе требовать, чтобы все стало как прежде.

Но, разумеется, Оливер знает, что жизнь сложнее, чем какой-нибудь гроссбух.

Он чувствует себя маленьким.

Прошлое есть у каждого, но почему прошлому Лиз потребовалось тащиться сюда?

Собственное прошлое Оливера умерло: его жена закрыла глаза и больше уже не открыла их. Яркие больничные лампы и халаты врачей были белыми — возможно, этот цвет помогает тем, кто вскоре уйдет, заранее почувствовать себя на небесах.

Такие мысли бродили в голове у Оливера.

Мысли не причиняли ему боли, однако все, что имело отношение к прикосновениям или пульсациям, покалывающим под кожей, стало для него чужим. Так продолжалось годами, холод ощущался всюду, любой пейзаж виделся Оливеру в траурной

рамке, кабинет зарастал пылью и папками, а сердце погружалось все глубже вовнутрь, и Оливер не понимал, как вернуть его на прежнее место.

И вот однажды в кабинет вошла женщина с острова-вулкана. Оливер почувствовал, что внутри нее искрит электрический ток: пусть провода подключены неправильно и потрескивают, но ток бежит по ним прямо к сердцу Оливера. Он ощутил ее прикосновение, хотя женщина и пальцем до него не дотронулась, ощутил электричество, хотя лампы не горели, а солнце гладило затылок, точно теплая звериная лапа.

Ему захотелось улыбнуться, но ситуация их знакомства не располагала к улыбкам. Ситуация была ужасная: женщина потеряла все и не знала, получит ли что-нибудь обратно, не знала, есть ли у нее хоть малая надежда на счастье.

— И это все? — спросила она при первой встрече. Оливер не ответил.

Теперь женщина получит все обратно, если только протянет руку.

Но ее рука ровно лежит на столе и не двигается.

Джон

— Ларс? — слышу из-за двери, когда они думают, что я ничего не слышу.

Они думают, что я в своей комнате, занимаюсь своими делами и молчу. Я и вправду молчу, но это не означает, что я закрылся: я просто слушаю, смотрю и расставляю по порядку все услышанное и увиденное, после чего надеюсь, что порядок не нарушится снова.

Я не верю своим ушам, потому что мама никогда не произносит имени отца.

Мы научились жить не произнося его имени, научились еще тогда, когда были дома и полагали, что иначе жить нельзя. Но мы жили, день ото дня пустота в душе сжималась или заполнялась другими делами, а потом мы оказались тут и встретились с новыми людьми, огромным количеством людей, которые произносят разные слова — кто приветливые, кто плохие.

Оливер часто навещает нас и показывает нам город. Он водил нас в бассейн, где женщины в маленьких цветных костюмах ходили вдоль бортика, а мужчины смотрели. Когда женщины, мужчины и дети плавали в бассейне, мне казалось, что я вижу перед собой громкоголосых белокожих рептилий. Было трудно поверить, что палящее над бассейном солнце — это то же солнце, что и дома; было невозможно поверить, что мама — это мама, когда она сидела с голыми ногами на полосатом матерчатом стуле и пила через соломинку оранжевый напиток.

Он хочет встретиться с вами.

Завтра.

Я чуть не запрыгал от счастья.

Отец возвращается!

Мы рассмотрим звездную карту до конца!

А сейчас я стою за дверью и безуспешно пытаюсь представить себе отца, его ноги на этом пыльном ковре, шершавость его рук, его голос, звука которого я не помню.

Еще я не помню его запаха: я могу передать его словами, но слова — это неправда, в отличие от аромата цветов или вида маминых дрожащих рук в тот день в парке. Или очков Оливера, которые вечно перебираются с переносицы на лоб.