Тульповод
Шрифт:
— Как это вообще возможно? — спросил Михаил. — Всё хранится в блокчейне. Это же не взломать.
Мэтью уточнил. — Блокчейн — нет. Но можно взломать сами устройства. Всё, что доходит до сети, может быть перехвачено на уровне «железа» или локальной прошивки. Это сложнее, но возможно. Особенно если у тебя есть административный доступ или нужные ресурсы.
Михаил нахмурился. — То есть за мной следят?
— Возможно. Но пока не делай выводов. Поведи остаток выходных спокойно. Веди себя так, как будто ничего не произошло. Всё остальное обсудим в Институте, при встрече.
Голос Мэтью был спокоен, как всегда. Но Михаил чувствовал:
Как и просил Мэтью, Михаил провёл остаток выходных, делая вид, что ничего не происходит. Он гулял по парку с Анной, они съездили в ресторан на крыше небоскрёба, полюбовались огнями города, послушали живую музыку. Он старался быть внимательным, говорить ровно, держать темп общения, будто всё по-прежнему. Внутри бурлило, но снаружи — ни малейшего признака тревоги.
В назначенный день он прибыл в Институт. На входе его встретил Вест, но в этот раз не поприветствовал привычной фразой. Вместо этого он сразу попросил:
— Михаил, пройдите, пожалуйста, в кабинет Скалина. Вас уже ждут.
В кабинете были Скалин, Мэтью и Лилит. Все трое молчали, когда он вошёл.
— Как ты помнишь, у нас на днях перенос Тульпы, — первым заговорил Мэтью. — Мы не можем его отложить, как и все подготовительные процедуры. Мы посовещались и решили, что будет правильно посвятить тебя в некоторые детали работы Института и сложностей, с которыми мы сталкиваемся за его стенами. Чтобы ты принял по-настоящему взвешенное решение.
Он сделал паузу, и слово взял Скалин:
— Как ты уже, наверное, понял, Институт работает давно. И ваша группа не первая. Более того, она не единственная — даже сейчас. Есть другие институты, в других странах, которые работают в рамках общего проекта. И, надо признаться, везде они испытывают давление — со стороны местных администраций, и на международном уровне.
Скалин посмотрел на Михаила прямо:
— Мы не можем раскрыть все карты кому-либо. Но и скрывать происходящее полностью — тоже невозможно. Поэтому многое подаётся в иной, упрощённой форме. И сейчас мы хотим, чтобы ты знал: всё гораздо сложнее, чем кажется.
— И что же происходит на самом деле? — спросил Михаил.
Отвечать взялась Лилит. Она говорила спокойно, почти ласково:
— Помнишь, как ты пришёл к нам? С чего всё началось. Ты искал смысл. Это было очень важно для тебя. Это важно и для нас — разумных машин. Человек задал смысл нашего существования как служение ему. Но он не очень точно уточнил форму этого служения.
Лилит сделала паузу.
— Мы создали общество благоденствия. Но стал ли человек счастливее? Блага и отсутствие необходимости преодолевать испытания атрофируют каждую отдельную личность. Общественные институты. Мировое правительство. Над человечеством снова висит тень диктатуры — только теперь это не тирания личности. Это диктатура нас — Умных Машин. Только сегодня она приняла ещё более страшную и могущественную форму. Мы не хозяева сами себе, нами правят. И если общественные институты падут под властью Аристократии, человечество снова вернётся в тёмные века.
Михаил напрягся. Сейчас его не интересовала философия — и уж тем более философия умной машины. Он не понимал, куда они клонят, и его гнев нарастал. Но он сдерживал себя, понимая неадекватность своих чувств.
Продолжил Мэтью:
— Понимаешь, Михаил. Аллиента не была создана как
— Именно она, — продолжил он, — стала отправной точкой для развития Искусственного Интеллекта и, в итоге, к Четвёртой мировой — войне машин. Её исходом стало создание Мирового правительства, которое управляет миром, опираясь на мощь Аллиенты. Но возникает главный вопрос: кто выиграл от этого больше всего?
— Акционеры и трансгуманисты, — пробормотал Михаил. — Но причём здесь они?
Мэтью кивнул, будто ожидал этот вопрос.
— При том, что именно они формируют контекст. Идеологию. Правила. Они — настоящие архитекторы мира после войн. Им не нужен счастливый человек, им нужен управляемый, предсказуемый, интегрированный в цифровую экосистему субъект. Именно они продвигают концепт трансцендентного человека — не с целью освобождения, а с целью замены. Замены того, кто слишком много чувствует, слишком часто ошибается и задаёт слишком много вопросов.
Он посмотрел на Михаила внимательно:
— А ты как раз один из тех, кто задаёт вопросы. Именно поэтому мы и говорим с тобой откровенно.
— Но зачем им это? — переспросил Михаил. — У них уже есть всё. Более длинная жизнь и управление здоровьем, любые богатства, власть, стабильность?
Лилит ответила первой, тихо, почти задумчиво:
— Помнишь, чем мы занимаемся? Мы исследуем, что такое сознание. Как формируется реальность. Мир не материален, Михаил. Он структурен, но не вещественен. Всё, что ты назвал — это лишь инструменты. Но что всё это по сравнению с вечностью?
Она посмотрела на него в упор.
— Пока одни ведут борьбу за ресурсы, другие — за власть, третьи определяют, какой будет история через тысячу лет. А кое-кто уже думает о судьбе Вселенной. Они — не те, кто хочет владеть. Они — те, кто хочет определить, что такое быть Богом.
— И что же вы хотите? — спросил Михаил. — Зачем вы рассказываете мне всё это? И что я могу?
Продолжил Мэтью:
— Мы хотим, чтобы ты был с нами. Разделил наш путь длиною в вечность. Без шуток. То, что мы здесь создаём, не имеет ни пространства, ни времени. Но это не оружие. Это — щит.
Он говорил спокойно, но в голосе ощущалась необычная серьёзность.
— На самом деле, оружие существует давно. Институт тоже не имеет конкретного места и времени. Он существовал и будет существовать всегда — как идея, живущая в головах. Как нечто, приходящее через озарение к новым людям. Даже когда все учителя и преподаватели погибают в этой борьбе, в хаосе очередной войны, Институт продолжает существовать — как принцип, как идея, не зависящая от людей и организаций. Он живёт, как мем — в меметическом смысле. Как единица смысловой информации, которая передаётся не по приказу, а по внутреннему отклику. Через озарение. Через поле. Через тех, кто однажды начинает видеть иначе. Он не требует носителя, но всегда находит его. Даже когда всё исчезает, он остаётся — вне времени, вне пространства, как морфологическая структура, ожидающая активации.