Удар гильотины
Шрифт:
В холле не было ничего, на что можно было присесть, и вешалки для одежды не было тоже: совершенно пустая мрачная комната – ее следовало как можно быстрее пересечь, войти в дверь, за которой только что скрылась девушка, не пожелавшая назвать своего имени, и там…
Что там, Манн не успел даже предположить, потому что в холл шаркающей походкой вошел давешний старик, и нос у него оказался не плоским, а вовсе даже длинным и острым. Может, это был не тот старик, а его брат-близнец?
– Арнольд Квиттер, – сказал домохозяин, протягивая Манну тощую руку. Пожатие, впрочем, оказалось крепким, пальцы – цепкими, ладонь – горячей. – Если вы по делу господина
Произнося слово за словом, будто вытаскивая каждое из отдельной коробочки, отчего слова не цеплялись друг за друга, а воспринимались, как совершенно не связанные звукосочетания, Квиттер поворачивался вокруг оси, и Манн, чью ладонь домохозяин продолжал стискивать, вынужден был поворачиваться тоже, так что к концу фразы оказался лицом к входной двери и понял, что сейчас будет выставлен на улицу, но Квиттеру все равно придется отпустить ему руку, чтобы отпереть дверь, и тогда…
– Скажите, уважаемый господин Квиттер, – произнес Манн фразу, которой еще секунду назад не было у него не только в мыслях, но и – он был уверен в этом – даже в подсознании, – скажите, почему вы ненавидите вашего жильца Густава Веерке?
Ладонь Квиттера разжалась, руки повисли плетьми, и домохозяин, для которого вопрос оказался такой же неожиданностью, как для самого Манна, сказал жалобным тоном – так мог бы реагировать ребенок, получивший подзатыльник от лучшего приятеля:
– Ну что вы… Как это – ненавижу? Почему?
– Именно это меня и интересует, – продолжал Манн, ощутив, что попал в точку. – Почему вы ненавидите Веерке?
– Уходите, – сквозь зубы произнес Квиттер. – Уходите, и чтобы я вас здесь больше не видел.
– С удовольствием, – согласился Манн. – Отсюда я поеду к старшему инспектору Мейдену – вы, конечно, успели с ним познакомиться? – и передам ему собранные моим агентством материалы, он тоже заинтересуется вопросом «почему Квиттер ненавидит Веерке?», но главное – полиция будет знать, что у вас есть мотив…
– Какой мотив? Какой мотив? – зачастил домохозяин. – Если один человек терпеть не может другого, это еще не…
Квиттер оборвал себя на полуслове, дернул головой и сказал:
– Идемте.
Манн последовал за стариком к внутренней двери, за которой оказался коридор с лестницей в дальнем конце и лифтом, наверняка встроенным не так давно в узкое пространство между лестничными пролетами.
– Сюда, – сказал Квиттер и толкнул дверь рядом с лифтом, Манн сначала и не разглядел, что там, оказывается, есть еще одна дверь, покрашенная той же краской, что стены, даже пластиковая ручка была того же – бледно-зеленого – цвета и похожа была на большого богомола, выглядывавшего из травы. За дверью Манн приготовился увидеть такие же тесные, как прихожая, апартаменты хозяина и был поражен – комната оказалась огромной, с тремя высокими окнами, выходившими на улицу (Манн увидел место, где стоял, разглядывая дом, несколько минут назад), настоящим камином, старинными шкафами со стеклянными дверцами и посудой на многочисленных полках, у дальней стены вальяжно расположился огромный диван, покрытый шкурой неизвестного науке животного. Квиттер подтолкнул Манна к дивану, и детектив сел, не представляя, как вести разговор: с одной стороны, он, видимо, угадал, задав непродуманный вопрос, а с другой стороны, не имел ни малейшего представления о том, как заставить Квиттера разговориться – аргументов у Манна на самом деле не было, он вообще ничего не знал об этом
Квиттер приволок стул с высокой спинкой (четыре таких стула стояли у круглого стола посреди комнаты) и грохнулся на него с такой силой, что непременно должен был сломать себе крестец – звук, во всяком случае, был соответствующим. Манн ожидал появления на лице домохозяина выражения нестерпимой боли, но тот даже не поморщился и сказал тихим, вкрадчивым голосом:
– Что вам об этом известно, господин… м-м…
– Тиль Манн, частное детективное агентство. Извините, господин Квиттер, но я вам отвечу после того, как получу ответ на свой вопрос. Я спросил…
– Да-да, я помню, что вы спросили. Но учтите: к тому, что случилось, я не имею ни малейшего отношения. Ни малейшего. Магда подтвердит, она весь вечер от меня не отходила, я отпустил ее только в три часа ночи, у меня была жуткая мигрень, я не мог оторвать голову от подушки, Магда…
– Это ваша внучка? – протиснул свой вопрос Манн в узкую щель между словами.
– Кто? Магда? Внучка? Нет, с чего вы взяли? Она… э-э… горничная. Да, горничная, я живу один, я больной человек…
«Если он опять начнет скулить, – подумал Манн, – я его придушу». Но Квиттер продолжил свой монолог в точности с того места, где его прервали:
– Магда приносила мне лекарство, чай – крепкий чай помогает при мигрени, вы знаете? – а еще разыгрался ветер, сразу после полуночи, все кругом хлопало и скрипело, наверно, из-за перемены погоды голова и разболелась…
– Почему вы ненавидите Веерке? – спросил Манн.
– Потому что он сволочь, вот почему, – сказал Квиттер, продолжая начатую фразу, и получилось, что голова у него разболелась, потому что Веерке сволочь, вот почему.
– Да? – понимающе сказал Манн.
– Да! Я идиот, – сокрушенно пожаловался Квиттер. – Обычно сдаю комнаты максимум на год – с продлением, если квартиранты окажутся приличными людьми… А тут – нет, я думал: писатель, известный человек, у меня таких постояльцев никогда не водилось, будет книжки писать и мне надписывать, чтобы я всем показывал, какие у меня люди живут… Договор на десять лет – представляете, на десять! Ну откуда мне было знать…
– Что?
– Что он сволочь!
– Да, это я уже понял, – сказал Манн, – Веерке сволочь. Готов с вами согласиться. А если конкретнее? Что он вам сделал? Вам лично?
– Мне лично… Почему – мне? Мне – ничего. То есть… Простите, Манн, я даже не предложил вам выпить… Бренди? Виски? Вино? Пиво?
Квиттер бодро вскочил на ноги и бросился к одному из шкафов, где стояли хрустальные рюмки, бокалы и – на нижней полке – несколько бутылок, пузатых и длинных, с этикетками и без.
– Не нужно! – крикнул Манн. – Я не пью, Квиттер, извините.
– Совсем не пьете? – Квиттер остановился посреди комнаты, не зная, настаивать ли на своем предложении или вернуться, чтобы продолжить наверняка неприятный для него разговор.
– Не отказался бы от кофе, – сказал Манн. – Особенно если его приготовит ваша горничная.
Квиттер нахмурился, глядя Манну в глаза и стараясь понять, какой подвох скрывался за его просьбой.
– Без сахара, пожалуйста, – уточнил Манн, после чего Квиттеру ничего не оставалось, как направиться к двери, не той, через которую они попали в эту комнату из коридора, а к другой, должно быть, ведущей в кухню. Приоткрыв дверь так, что Манну не было видно ничего, что происходило в соседней комнате, Квиттер вполголоса отдал какие-то распоряжения и вернулся к гостю.