Удар гильотины
Шрифт:
– Я спросил, – напомнил Манн, – что сделал Веерке вам лично? За что вы его возненавидели? Я третий раз задаю этот вопрос, если вы умеете считать.
– Я… Да… Если бы договор у нас был стандартный, на год… Этого типа здесь уже не было бы. И все. Я хотел через суд… Но такая неустойка… И я ведь сам вписал сумму, представляете! Думал: вот, нашел замечательного квартиранта, только бы он не отказался… Господи, какой я был идиот!
– Это я уже слышал, – устало произнес Манн. – Мне повторить вопрос в четвертый раз, или вы уже выучили его наизусть?
– Сейчас, – сказал Квиттер и направился к двери, Манн услышал тихий стук, должно быть,
Кофе оказался горьким и невкусным – Манн отхлебнул глоток и поморщился. После такого кофе его решимость получить, наконец, ответ на свой вопрос возросла многократно.
– Итак… – начал он.
– Да, я помню, – печально сказал Квиттер. – А можно, я отвечать не буду? Я ведь не обязан отвечать на ваши вопросы? Вы не полиция.
– Я не полиция, – пожал плечами Манн, – но работаем мы в контакте, и я обязан – понимаете, именно обязан – сообщать старшему инспектору Мейдену…
– Вот-вот, я отвечу, вы сообщите, и я в один миг окажусь в числе подозреваемых… Вот, мол, мотив, да… А я весь вечер лежал с мигренью, Магда подтвердит…
– Видите ли, уважаемый, – Манн поднялся, показывая, что разговор закончен, и больше он не намерен тратить свое драгоценное время, – я все равно узнаю, за что именно вы возненавидели Веерке, но тогда…
Квиттер почему-то успокоился. Он сидел на стуле расслабленный, как тряпичная кукла, и даже не пытался подняться, чтобы проводить Манна до двери.
– Ради Бога, – сказал он. – Узнайте. Бог в помощь. Я думал, вы уже знаете. Испугался. А вы… Никогда не надо делать преждевременных выводов, так? Прощайте, господин Манн. Извините, не провожаю. Вам в ту дверь, слева. В коридор и к выходу.
Манн, естественно, направился к правой двери, той, что вела в кухню, где, видимо, хозяйничала милая горничная по имени Магда. Прежде чем Квиттер успел подняться со стула, Манн распахнул дверь и оказался… нет, не в кухне, а в спальне, где стояла двуспальная разобранная кровать, простыни, подушки и одеяла были разбросаны в художественном беспорядке, и Магда была здесь, девушка сидела в глубоком кресле и пила кофе из такой же чашки, что приготовила для Манна.
– Ой, – сказала она и чуть не пролила напиток.
– Я же сказал: в левую дверь, – со злостью проговорил за спиной Манна голос Квиттера. Манн тихо прикрыл дверь и сказал:
– Извините, перепутал.
Коридор был другой. Наверно, Манн опять вышел не в ту дверь и оказался перед винтовой лестницей, лифта здесь почему-то не было, горела тусклая лампочка, Манн сделал несколько шагов, и у него закружилась голова – лестница оказалась узкой и крутой, разминуться здесь двоим было невозможно; даже в старинных башнях, где стены давят на сознание и представляешь себе метровые толщи камня, отделяющие ход наверх от воздуха свободы, все-таки можно на лестнице и разминуться, пропустив спускающихся туристов, и услышать, как над головой переговариваются те, кто уже поднялся на очередной этаж, где можно размять колени, уставшие от бесконечных поворотов. Лестничный колодец так и хотелось раздвинуть
Сделав три поворота вокруг оси и окончательно потеряв ориентацию в пространстве, Манн подумал, что злобный Квиттер подшутил над ним, выпустив из квартиры через черный ход.
Перед самыми глазами вдруг почему-то возникли чьи-то нечищеные черные туфли, а, подняв голову, Манн увидел и брюки – темно-серые, аккуратно выглаженные, с острой стрелкой. Выше – Манн задрал голову так, что хрустнули шейные позвонки – оказался живот, и голос тоже показался утробным, будто выше живота у мужчины, встречавшего детектива у лестницы, ничего не было:
– Дайте руку, я помогу вам подняться.
Руку Манн подавать не стал, преодолел еще несколько ступенек и поднялся, наконец, на твердую поверхность, будто моряк, сошедший с корабля после шторма, или астронавт, покинувший непрочную кабину спускаемого аппарата.
Выше живота у мужчины оказались худосочная грудь, покатые плечи и вытянутая голова, густые рыжие бакенбарды призваны были расширить худое лицо с близко посаженными черными глазами. Лысина, по идее, должна была сверкать на солнце, но освещение в коридорчике было слабым, и безволосая голова всего лишь матово рассеивала свет единственной лампочки в прозрачном плафоне.
– Здравствуйте, – сказал Манн и протянул руку для пожатия. Мужчина протянул свою, пожатие – как Манн и ожидал – оказалось вялым, но долгим, будто визави не столько пожимал чужую ладонь, сколько прилеплялся к ней, чтобы сквозь поры впитать необходимые ему жизненные соки.
– Прошу прощения, – сказал Манн, – вы господин Ван Хоффен, верно?
– Ганс Ван Хоффен, – поправил мужчина, будто употребление его фамилии без связи с именем было чрезвычайно неучтиво.
– А я Тиль Манн…
– Послушайте, Тиль, – сказал Ганс Ван Хоффен, – объясните, ради всего святого, за каким дьяволом вы полезли по этой гнусной лестнице и вызвали приступ ужаса у моей супруги? Есть же лифт! Есть нормальная лестница, в конце концов! Что, дьявол вас раздери, понесло вас…
– А! – воскликнул Манн. – Я был уверен, что есть нормальная лестница! Но я ее не нашел.
– Естественно! – пожал плечами Ганс Ван Хоффен, – Надо было войти с парадного входа, а не с черного.
– В следующий раз войду, как все приличные люди, – сказал Манн и не стал жаловаться на зловредного господина Квиттера.
– Приличные люди, – усмехнулся Ганс Ван Хоффен, показывая неровный ряд желтых от курения зубов, – как раз с черного хода и входят. Я имею в виду разносчиков, трубочистов и прочих трудяг. Полиция и страховые агенты предпочитают парадный вход.
– Я не трубочист, не разносчик, но и к полиции или к страховому делу отношения не имею, – сказал Манн, соображая, будут ли они вести разговор здесь, где негде повернуться, или Ганс Ван Хоффен все-таки пригласит посетителя в квартиру. – И знаете, о чем я подумал, когда вертелся на этих крутых ступеньках? Как санитары спускали тело бедняги Веерке? Вертикально?
– Пойдемте, – сказал Ганс Ван Хоффен и, повернувшись к Манну спиной, направился к узкой двери в торце коридорчика. За дверью оказалась небольшая кухня, стандартная, как витрина магазина кухонной утвари, а дальше – большая гостиная, обставленная безликой мебелью, купленной, скорее всего, на распродаже. Два огромных окна выходили все на ту же улицу.