Удар гильотины
Шрифт:
– Глупости, – взяв себя в руки, произнес старик. Он твердо смотрел Манну в глаза, секундное замешательство прошло. – Детектив, это нехорошо с вашей стороны – если вам больше негде искать негодяя, который проломил голову Веерке…
– Почему вы хотели его убить? – облокотившись о прилавок, спросил Манн. – У многих был мотив – в основном, личного свойства. Но вы-то?
– Уходите, – глухо сказал Казаратта. – И никогда больше не переступайте мой порог, иначе я вызову полицию.
Манн кивнул.
– Меньше всего, – сказал он, – вам бы хотелось
Странно – Манн не имел ни малейшего представления о том, в чем могла заключаться вражда старика с Веерке, но не испытывал также ни малейших сомнений в том, что в комнату писателя Казаратта вечером во вторник поднимался. Если он позвонит и скажет, что тоже видел тело Веерке после того, как тому на голову обрушилась тяжелая рама…
Сколько свидетелей! Но кто-то из них сделал это.
Дойдя до угла, Манн оглянулся. В лавке было темно, стекла сильно бликовали, увидеть что-либо детектив не мог, но ему почему-то представилось, как старик наклоняется к нижнему ящику, где грудой навалены просроченные квитанции, старые счета и газетные вырезки, находит визитку детектива, успевшую провалиться в бумажную груду, будто в колодец, подносит к глазам, протягивает руку к телефону…
Мобильник в кармане завибрировал.
– Я рад, что вы передумали, – сказал Манн.
– Вы уже уехали? – проскрипел старческий голос. – Вы можете вернуться?
– Конечно.
Казаратта запер дверь магазинчика изнутри, повесил табличку «Закрыто» и гусиным шагом прошел к столику, стоявшему в глубине помещения для посетителей, пожелавших прочитать на месте газету или посмотреть один-два эпизода из фильма. Можно было заказать что-нибудь выпить, крепких напитков Казаратта не держал, а соки – это пожалуйста.
– Будете пить? – спросил старик, показывая Манну на один из стульев. – За счет заведения.
– Апельсинового сока, если можно, – сказал Манн, усаживаясь на металлический стул с высокой спинкой, холодный, как льдина. «Или нужно сидеть тут долго, – подумал детектив, – и согреть стул собственным теплом, или немедленно подниматься, покупать и уходить. Нормальный расчет. На деревянном стуле посетитель может сидеть сколько ему угодно, а на таком – сколько угодно хозяину заведения».
Казаратта поставил перед Манном на столик бутылочку, положил рядом черную соломинку, принес из-за прилавка подушку, положил на стул и только после этого сел, после чего пристально посмотрел детективу в глаза и сказал:
– Я не знаю, что вам известно, детектив…
– Тиль. Зовите меня Тиль.
– Не знаю, что вам известно, но вы совершенно неправильно все представляете. Вы думаете, у меня с Веерке были какие-то отношения? Какие? Расскажите мне, чтобы я тоже знал. Вы думаете, что я поднимался в тот вечер в его квартиру? Может быть, и поднимался.
Манн втянул сок через трубочку, подумал, что пить ледяной напиток, сидя на ледяном стуле – верный путь к простуде, отвечать
Казаратта помолчал, подумал, попытался еще раз поймать взгляд детектива, и заговорил, наконец, медленно, отделяя слова друг от друга паузами, будто каждый раз, произнеся слово, начинал сомневаться в сказанном и хотел отыграть назад, найти другое слово, более правильное:
– Хорошо, я действительно… Я не люблю Веерке. Он сноб. Он снял здесь квартиру… и на следующий день, когда перевозили мебель, зашел ко мне… Знакомиться. Сказал, что большой писатель. Большой? Я не читал… Я мало читаю… Только газеты… Потом заходил каждый день… Покупал разную мелочь… Однажды… Год назад примерно… Завел странный разговор… О молодежи, о наркотиках… Я не понял. Потом – кажется, это было два дня спустя… Подумал, что Веерке имел в виду… Вы знаете, что за углом гимназия? В полдень школьники идут мимо моего магазина к остановкам трамвая и автобуса на Лейдсестраат. Время с полудня до половины второго очень оживленное… Потом я делаю перерыв на обед… Треть дневной выручки приходится на эти полтора часа… И мне показалось, Веерке мне намекнул, что я мог бы продавать школьникам наркотики. Не травку. Серьезное.
– Он действительно это предложил? – Манн почувствовал, что сидение под ним согрелось, и теперь мог если и не с комфортом, то без опасения простудиться, сидеть здесь долго, очень долго. И спрашивать.
– Не знаю, – подумав, сказал Казаратта. – Сейчас мне кажется: да. Я не могу вспомнить, что именно он говорил, но помню свой ответ. Точнее, никакого ответа не было, я сделал вид, что не понимаю, о чем речь.
– Вы полагаете, писатель Веерке торговал наркотиками?
– А вы думаете, что если человек пишет книги, то он на это не способен?
– Он предложил вам или это ваше впечатление, не больше?
– Вы имеете в виду… есть ли у меня доказательства, что он… Мы с ним больше не разговаривали… В магазин он ходить перестал… С того дня не вошел ни разу… В этом что-то есть, согласитесь. Боялся? Разочаровался? Чего-то хотел и не получил?.. К нему приходили люди почему-то через черный ход. Наверно, чтобы Квиттер не видел…
– А вы-то как могли видеть? – удивился Манн. – Перед вами – вход в холл, а на запасную лестницу с другой стороны дома…
– Как входили и как выходили, я видеть не мог, конечно… Но я видел в комнате Веерке людей, которые не входили в дом через главный вход. Как они там появлялись? Вот, посмотрите – окна комнат Веерке прямо перед вами. Когда стоишь у прилавка…
– Все равно не видно, что происходит в квартире, – сказал Манн. – Если окна закрыты, стекла отражают…
– Днем. А по вечерам все видно.
– Там занавески, – напомнил Манн, – и они не всегда сдвинуты.
– Конечно… Свет горит, на занавеску падает тень, мужчина в шляпе, например, и с сигарой. Я знаю – такой не входил…