Удар гильотины
Шрифт:
– Все, кроме Кристины Ван дер Мей, – сказал Манн.
– Госпожа Ван дер Мей была последней, кто был у Веерке до преступления. Вы согласны?
– Из этого не следует… – воинственно начал Манн.
– Я не обвиняю госпожу Ван дер Мей. Я даже готов согласиться, что Мария Верден сказала правду вам, а не мне.
– Зачем тогда…
– Я спросил вас, Манн, какой вывод сделали лично вы. Кто, по вашему мнению, опустил раму на голову писателя? Ведь очевидно, что кто-то из свидетелей врет…
– Никто, – пробормотал Манн, Мейден не расслышал и переспросил, а Манну не хотелось повторять, ему вообще говорить не хотелось, слова – любые – только отдаляли от
– Что вы сказали, Манн? – еще раз спросил Мейден.
– Никто, – повторил Манн. – Все говорят правду.
– Таково ваше впечатление?
– Да, – твердо сказал Манн.
– Н-ну… – протянул Мейден. – Самое смешное, что у меня сложилось такое же мнение. Каждый имел мотив, каждый имел возможность. И никто этого не делал. Точнее – выделить одного, уверенно показать на него и сказать «он виновен!» я не могу. Еще точнее… Я могу задержать любого из них, допрашивать сутки, неделю… И человек признается, опишет, как вошел в комнату Веерке, как подозвал писателя к окну, как отодвинул шпингалет, и тяжелая рама легко опустилась… Кстати, рама действительно легко опускается, любой мог это сделать, даже ребенок… И сила удара действительно такова, что рама может переломить основание черепа… Понимаете меня?
– Вы не можете выбрать, кого отправить за решетку? – усмехнулся Манн. – Легкое дело. Подобных дел в вашей практике наверняка были тысячи. Когда нет прямых улик, только косвенные. Но зато есть мотив, есть возможность… И есть процедура допроса, вы получаете признательное показание, сопоставляете с возможностью и мотивом… И готово. Дело идет в суд.
– Знаете, Манн, – прервал детектива Мейден, – часто и признания не нужно. Сколько человек даже после оглашения приговора настаивают на своей невиновности! На допросах признаются, а в суде отказываются. Вы думаете, всегда потому, что следователь использовал недозволенные методы? Бил? Угрожал? Глупости, Манн. То есть, я не отрицаю – да, бывает. Часто. Но не всегда. Человек сам признается, описывает, как все происходило, а в суде отказывается от показаний, и решение присяжные принимают на основании косвенных улик и собственного здравого смысла…
– Это дело, – продолжал Мейден, – совершенно типично. И вы правы: таких дел в моей практике тысячи. Одно отличие: обычно я имею одного-двух подозреваемых, у кого есть мотивы и возможности совершить преступление. А здесь их шестеро.
– Четверо…
– Шестеро, Манн! Перечислить? Арнольд Квиттер, домохозяин, Магда Дектер, его служанка и любовница, Ганс и Тильда Ван Хоффены, Рене Панфилло…
– Пятеро, – пробормотал Манн.
– Шестой – Йен Казаратта.
– Вам и о нем известно?
Мейден пожал плечами.
– И вы затрудняетесь выбрать.
– Я не затрудняюсь выбрать, – резко сказал Мейден. – Я вообще не хочу выбирать.
– Сочувствую, – пробормотал Манн. – Вы хотите, чтобы за вас выбрал я.
– Вы могли узнать что-то, что облегчило бы… не выбор из шести равных возможностей… а обнаружение решающей улики.
– Сочувствую, – повторил Манн. – Я такой улики не обнаружил. Разве что…
– Да? О чем вы хотите сказать?
– У Казаратты что-то с памятью. Он, по-моему, не вполне здоров психически. Но это может говорить как за него, так и против. Нельзя обвинить человека на основании того, что у него нелады с памятью.
– Казаратта, – сказал Мейден, – никогда не обращался к психиатру – ни в больничной кассе, ни к частному. Как
– Он утверждает, что несколько месяцев назад в доме, где живет Веерке, были заменены оконные рамы и покрашен фасад. Старые рамы – поднимающиеся – заменили на новые, современные. Почему оказалось, что на самом деле это не так, Казаратта не понимает. У него одно воспоминание наложилось на другое, для психиатра это, возможно, случай обыденный…
– То есть, нужно назначить психиатрическую экспертизу? – спросил Мейден, делая пометку на листе бумаги.
– Тогда назначьте шесть экспертиз, – пожал плечами Манн. – Или даже семь, если включить в список Марию Верден с ее противоречивыми показаниями. Не исключено, что у каждого бред навязчивых состояний. Может, свидетелям только кажется, что они были в комнате Веерке и видели его лежавшим на полу?
– Слишком сложное предположение, – поморщился Мейден.
– Да? А что, полиция тоже пользуется бритвой Оккама одновременно с принципом презумпции невиновности?
– Бритва Оккама? – нахмурился Мейден. То ли он действительно не слышал о средневековом монахе, то ли и с его памятью произошла странная метаморфоза, заставившая забыть то, что он наверняка изучал в университете?
– Не умножать сущностей сверх необходимого…
– Это мне известно, – отрезал Мейден. – Вы правы, лучше всего работают самые простые предположения. Не нужно усложнять. И в этом деле все просто. Знаете, почему я хотел поговорить с вами, Манн?
Манн пожал плечами. Он впервые видел старшего инспектора таким уставшим, поникшим, неуверенным – впрочем, неуверенность могла быть следствием усталости, не нужно усложнять, у Мейдена был трудный день, несколько дел сразу…
– Правосудие – это хорошо смазанная машина, – произнес старший инспектор. Он сидел, подперев голову правой рукой, а левая лежала на столе и будто жила собственной жизнью: пальцы то постукивали по столешнице, выбивая не очень ритмическую дробь, то сжимались в кулак, то расслабленно укладывались и вдруг опять начинали что-то выстукивать. – Как в хорошей машине, в ней все точно пригнано: полиция ищет, прокуратура обвиняет, адвокат защищает, суд приговаривает. Доказательства должны быть точными, обвинение обоснованным, защита аргументирована, а суд справедлив. Крутишься в этой машине, в этом бесконечно вращающемся колесе год, другой, десятый… Привыкаешь. И перестаешь замечать, что время от времени… в одном случае из десяти… а может, из шести или двенадцати, никто этого не считал, я перелопатил огромное количество юридической литературы и ничего не нашел… все одно и то же: как правильно вести расследоание, как правильно строить обвинение, как правильно организовать защиту, как правильно выносить судебные решения, как избегать ошибок… А как, черт возьми, избежать ошибки, если все улики против одного человека, а ты точно знаешь, что преступление совершил другой? Улик против него нет никаких, но достаточно поговорить с ним один раз, это дается с опытом, сначала ничего тебе в голову не приходит, а потом начинаешь понимать… так вот, достаточно поговорить или просто посмотреть человеку в глаза… и ты точно знаешь: это он. Он – преступник. Но вслух сказать об этом не можешь – не засмеют, просто отправят в отставку. Потому что у человека алиби. Надежное, как дрель фирмы «Бош». Или он физически не мог совершить преступления – скажем, безногий, а преступник должен был быстро скрыться. И улики против другого – все до единой. А ты посмотрел в глаза и… С вами бывало такое, Манн? Впрочем, дела у вас более простые…