Удар гильотины
Шрифт:
– Ну, хорошо. О чем это говорит, по-вашему? К Веерке приходили люди. Он не хотел, чтобы об этом знал Квиттер. Это все? Полиция искала в квартире, наркотиков не нашли, я бы знал. Послушайте, а позавчера… Позавчера тоже к Веерке приходил кто-то с черного хода?
– Не знаю. Я же не все время смотрю на его окна.
– Жаль. Итак, вы думаете, что Веерке торговал наркотиками. Не понимаю – зачем. У него хорошие гонорары, ну ладно, человеку всегда мало, пусть, но вернемся к вам. Вы ненавидели его не только поэтому. Вы поднялись к нему в квартиру позавчера вечером не для того,
– Он лежал на полу. Свет не горел, но на улице светили фонари, и все было отлично видно. А занавеску я задернул, чтобы… Не знаю. Испугался, что меня увидят. Потом выглянул, чтобы убедиться, что никто не…
– Зачем вы пошли к Веерке? Вы вошли через главный вход? Квиттер или Магда могли вас увидеть.
– Я обогнул дом и вошел с черного хода. Зачем пошел?
Казаратта замолчал, прислушивался к чему-то в себе, будто искренне хотел ответить на вопрос Манна, но не знал, какой из ответов выбрать – похоже, их было несколько, и каждый имел свой смысл, так бывает, когда тебя спрашивают, почему ты бросил курить, и надо назвать одну причину, а их на самом деле много, и каждая по-своему важна…
– Честно? – сказал Казаратта, наконец. – Я не знаю. Я собирался закрывать магазин, был одиннадцатый час.
– Можете сказать точнее?
– Минут за десять до одиннадцати, наверно… Вышел на улицу, опустил жалюзи, навесил замок… Оглянулся, посмотрел на окна третьего этажа… И вдруг подумал: сейчас или никогда.
– Что – сейчас или никогда? – не понял Манн.
– Не знаю, – повторил Казаратта. – Потому я вам и не рассказывал. И полиции тоже. Я не знаю. Но мысль была именно такой: сейчас или никогда. Пойти к нему и сказать все, что о нем думаю.
– И что вы о нем в тот момент думали?
– Что он негодяй. Только это. Негодяй – и все. И я должен был ему это сказать. Запер магазин и пошел. Через черный ход – как те, чьи тени я видел в окне. Я поднялся и вошел в комнату. Он лежал на полу.
– Окно было открыто?
– Закрыто. Занавески раздвинуты, и в окнах салона напротив я увидел госпожу Верден. Я быстро задернул занавески…
– Когда вы подошли к окну, вас могли увидеть с улицы.
– Там никого не было.
– Что вы сделали после этого?
– Темно стало, как… Я боялся наступить на тело. Прислушался – Веерке дышал. Как-то странно, я не знаю… Но дыхание я слышал. И тогда я ушел.
– Что вы хотели ему сказать?
– Что он негодяй.
– Да, это я знаю. Почему? Что он вам сделал?
– Ничего! Кроме того, что…
– Вы понимаете, что ваши слова звучат странно. Намеки. Непонятные поступки.
– Да. Понимаю. Но так все и было. Знаете что? В тот момент, когда я закрывал магазин… Черт… Я точно знал, за что именно ненавижу этого человека. Он сделал мне… Что? Сейчас я не помню. А тогда помнил. Вы понимаете?
– Нет, – честно признался Манн.
– И я не понимаю. С вами бывало такое… Вспоминаешь что-то очень отчетливо, будто случилось только что… Яркое воспоминание.
– Deja vu, – подсказал
– Нет! Совсем другое. Deja vu – когда видишь что-то или кого-то, и кажется, будто ты уже это видел. Нет! Вспоминаешь, а потом, какое-то время спустя, не можешь вспомнить, что же ты вспомнил, а это было что-то для тебя важное, что-то, что в тот момент вполне могло заставить тебя сделать нечто, на что бы ты при иных обстоятельствах никогда не решился…
«Разговорился, – подумал Манн. – Будто локомотив, который долго не мог сдвинуться с места, а потом разогнался, поехал под уклон, и даже не знаешь, есть ли у него тормоза»…
– …Я понятия не имею, что я тогда вспомнил, я все время пытаюсь вернуться, представить, может, воспоминание появится опять, ведь если оно было, совершенно отчетливое, значит, это происходило со мной, но я не могу, не вспоминается, вы знаете, какое это мучительное ощущение, а тут приходят люди из полиции и спрашивают, что я видел. Я говорю: ничего, иначе все запутается, а потом приходите вы и опять спрашиваете о том же, и я опять пытаюсь вспомнить: что же я вспомнил тогда… Вспомнить воспоминание – это не deja vu, это какой-то психоз. Но значит, было что-то, связанное с Веерке, чего я сейчас вспомнить не могу… Это болезнь? Провал в памяти?
– Может, что-то произошло, когда Веерке намекнул вам относительно наркотиков? Это вас так взволновало, что…
– Нет! Точно – нет. Тот момент я помню прекрасно. Ничего не было. Я сделал вид, что не понял, он сделал вид, что ничего не сказал…
– Дорогой господин Казаратта, – медленно проговорил Манн. – Оставим пока мотив. Вы поднялись к Веерке незадолго до одиннадцати.
– Да, – кивнул Казаратта.
– Он лежал на полу, рама окна была опущена, занавески раздвинуты. Вы их задернули и ушли.
– Рама была опущена, – повторил Казаратта. – Нет… Подождите, Тиль. Вы сказали: опущена?
– Да, и потому…
– О чем вы говорите? Окна в той квартире вообще не поднимаются и не опускаются, они открываются наружу, это новые окна, недавно Квиттер делал в доме ремонт и старые рамы поменял на… Почему вы на меня так смотрите? Тиль, что…
– Подойдите к двери и посмотрите, – пожал плечами Манн. Похоже, показаниям старика доверять не имело никакого смысла. Не с памятью у него были проблемы, а с мозгами. Или он намеренно все запутывал?
Слишком сложно.
Казаратта долго смотрел на Манна, выражение растерянности на его лице сменилось выражением испуга, потом – полного непонимания, недоверия и опять страха, но уже, как показалось Манну, другого рода, страх ведь имеет множество оттенков, причин, выражений, и на лице каждый страх отражается по-своему, нужно уметь различать, Манн умел, но не мог сказать – вот этот страх соответствует боязни за себя, этот – за другого, это – страх смерти, а то – страх узнать страшное…
Казаратта встал и подошел к двери, долго смотрел на дом напротив, ухватившись правой рукой за угол прилавка, а левой – за ручку двери, будто боялся потерять равновесие. Манн видел затылок Казаратты, но ему казалось, что он видит и лицо, растерянное и испуганное одновременно.