Удар гильотины
Шрифт:
– Бывало, – сказал Манн. Действительно, бывало – сколько раз такое случалось в его практике! Конечно, дела он вел более простые, чем Мейден – мужу казалось, что жена ему изменяет, и он нанимал Манна, чтобы тот проверил обоснованность подозрений. Манн не один день ходил за женщиной, как привязанный, знал даже, какой туалет она посещает, когда приезжает за покупками в «Тим-там». Не встречалась она с мужчиной, он мог заявить об этом клиенту совершенно точно. Он получал гонорар и оставался в полной уверенности, что женщина, конечно же, изменяет мужу. Достаточно было подойти к ней поближе и будто случайно заглянуть в глаза. «Да, – отвечала она на его немой вопрос, – да, да и да. Изменяла и буду изменять». И это могло происходить на самом деле, а могло быть
– Значит, – тусклым голосом проговорил Мейден, – вы меня поймете. Вернемся к Веерке. Мне нужно выбрать одного из шести… из семи.
– Кристина не виновата, – быстро сказал Манн.
– Я знаю. Остальные не виноваты тоже. Но эксперт определенно утверждает: рама не могла упасть сама, шпингалеты очень надежны. И Веерке не мог устроить так, чтобы рама упала – высунув голову в окно, невозможно одновременно нажать на шпингалеты, для этого пришлось бы вывернуть руки под немыслимым углом… Я говорил с каждым. Вы тоже. Чисто по-человечески – улик все равно нет, но впечатление… Кто? Кто из них?
– Вы сами говорите – никто…
– Но это невозможно!
– Невозможно, – согласился Манн. – Честно? По-моему, соврать мог любой из них… кроме Кристины.
– Мне нужен один!
Манн покачал головой.
– Послушайте, Тиль, – сказал Мейден, посмотрев Манну в глаза, взгляд был острым и вовсе не усталым, это был взгляд человека, уже принявшего решение, пожелавшего проверить его справедливость и получившего на свои – не заданные – вопросы вполне удовлетворительные ответы. – Я даю вам время до утра. Понимаю, что получить за эти часы новую информацию вы не сможете – разве что ваша клиентка расскажет что-то, о чем умалчивала раньше. Но вы можете обдумать еще раз и еще раз попытаться выбрать – кто? В восемь утра вы сообщите мне свое решение…
– И вы задержите того человека, на которого укажу я? – скептически отозвался Манн.
– Я приму ваше мнение к сведению. Но после восьми утра вы и близко не подойдете к дому Веерке. В ваши отношения с госпожой Ван дер Мей вмешиваться я не имею права. Но клиенткой вашей она быть перестанет. Договорились?
Манн молча встал и попрощался с Мейденом кивком. Он шел к двери и ощущал затылком взгляд – не сверлящий, не враждебный, как можно было бы ожидать, а расслабленный, раздумчивый, не толкающий, а притягивающий, будто не твердый предмет упирался Манну в затылок, а мягкая подушечка, на которую можно удобно положить голову и заснуть, чтобы во сне понять то, что невозможно было понять в бодрствующем состоянии.
Манн прикрыл за собой дверь кабинета и, вытащив из кармана телефон, проверил входящие звонки. Кристина не звонила, и Манн ощутил легкий укол – чего: ревности, обиды, недоверия? Дважды звонила Эльза, и Манн набрал номер ее мобильника.
– Шеф, извините, говорить не могу, – услышал он на фоне чудовищного грохота, – я в гараже, мне тут что-то меняют в машине… Я ушла из офиса в шесть, это ничего? Рабочий день кончился, вы не давали о себе знать… Вы меня слышите, Тиль?
– Все в порядке, – сказал Манн, не повышая голоса, он не знал, расслышала его Эльза или нет. – Все в порядке, до завтра.
По Принценграахт он мчался, перестраиваясь из ряда в ряд и каким-то чутьем угадывая, где нужно увеличить скорость, чтобы успеть проскочить светофор перед желтым сигналом.
Когда он вошел, Кристина сидела в углу дивана, поджав ноги и прикрыв их полой домашнего халата, а Ритвелд на кухне гремел посудой, напевал что-то бравурное, а потом спросил громко:
– Криста, ваш Тиль какой кофе любит – боц или по-турецки? Я уж и забыл, столько времени
Кристина потянулась навстречу Манну, он опустился на диван рядом с ней, поцеловал в губы и ответил сам:
– Христиан, если вы сделаете растворимый, я тоже не откажусь. И бутерброд какой-нибудь.
Ритвелд обернулся, кивнул, убедившись, что это действительно Манн собственной персоной, а не запись его голоса, сказал «Сейчас» и продолжил что-то наливать, нарезать и раскладывать.
– Поговорил с Мейденом? – спросила Кристина. – Что он сказал?
Манну хотелось устроиться так же, как Криста: взобраться на диван с ногами, расслабиться, не думать ни о чем хотя бы минут десять, за это время мысли сами себя соберут в нужной последовательности, а потом одна за другой, будто отщелканные фотографии, появятся в сознании, только успевай вспоминать и ставить на полку в памяти. Сколько раз такое бывало, но сейчас Манн почему-то понимал, что, уйдя в себя и позволив мыслям самим ставить себя на место, он только окончательно все запутает. Да это было и неприлично: Кристина ждала ответа, смотрела на него напряженным взглядом, и Манн сказал:
– Странное что-то… Ни о чем толком не спросил и ничего толком не сказал. Рассуждал о том, как трудно сделать правильный вывод и посадить правильного человека.
– Он что-нибудь обо мне…
– Мейден все-таки понял, что ты ни при чем.
– Неужели он действительно это понял? – громко и весело спросил Ритвелд, вкатывая в комнату сервировочный столик, на который в невообразимом хаосе навалил, похоже, все, что нашел у Кристины в холодильнике – раскрытую пачку масла «Лурпак», которую даже не переложил в масленку, десяток кусков нарезанного хлеба на пластиковой одноразовой тарелке, несколько горок колбасы твердого копчения, Манн такую не любил, предпочитал вареную с жиринками, но выбирать не приходилось, правда, была на столике еще тарелка с тонко нарезанными помидорами и огурцами, присыпанными укропом и еще какой-то зеленью, нарезанной так мелко, что понять ее происхождение было очень не просто, и еще Манн разглядел два сорта сыра, но тоже из тех, что он терпеть не мог – чеддер и рокфор, вонючие из вонючих, в иных обстоятельствах Манн определенно сказал бы «спасибо» и обошелся одним кофе – кофе действительно оказался чудесным, крепким, ароматным, – но сейчас, когда от голода начала уже болеть голова, привередничать не приходилось, и Манн, отпив для начала несколько глотков кофе, взял себе и хлеб, и масло, и колбасу, и сыр сверху, и слой помидоров, а на нем огурцы, и как же это оказалось на самом деле вкусно – даже колбаса твердого копчения, о которую при обычных обстоятельствах можно было, наверно, сломать зубы.
Ритвелд есть не стал, пригубил рюмку коньяка, закусил шоколадкой, Кристина же и вовсе не пошевелилась, видимо, успела поесть перед приходом Манна. И пить не стала, сидела, обхватив руками колени, смотрела на Манна и ждала продолжения, но молчала, не спрашивала ничего, хотя вопросы читались в глазах, и Манну казалось – только казалось или это было на самом деле? – что вопросы Кристина хотела задать не только о том, какие действия еще собирается предпринять старший инспектор Мейден, но и совсем о другом, к делу Веерке вовсе не относившемся, о чем-то личном, о чем-то, что только Манн мог знать и на что только он мог ответить. Если бы понял, какого ответа от него ждут.
Съев два бутерброда и допив кофе, собрав за это время в порядок мысли и очистив их от шелухи восприятия, Манн сказал, наконец:
– Несколько свидетелей видели Веерке лежавшим на полу. Никто не вызвал «скорую» и не позвонил в полицию. У всех были свои основания не любить Веерке и желать ему если не смерти, то жизни тяжелой и недолгой.
– Кто-то из них… – произнесла Кристина и не закончила фразу.
– Кто-то, скорее всего, врет, – кивнул Манн. – Но это еще не значит, что тот, кто врет, – преступник. Проблема в том, что врать может каждый. Мейден легко сломает любого, у полиции нет с этим моральных проблем, но он не может выбрать – кого ему, черт подери, посадить на конвейер.