Удар гильотины
Шрифт:
– Ты сошла по лестнице… Или спустилась в лифте?
– Какое это имеет… Нет, не в лифте. По лестнице, я едва не упала, там очень неудобно, все время надо смотреть под ноги, а свет тусклый, и ступеньки сворачивают так резко…
– Ты хочешь сказать, что спустилась по винтовой лестнице, той, что ведет к черному ходу?
– Какое это имеет…
– Ты вышла на Кейзерграахт и, значит, должна была повернуть не налево, а направо, потому что…
– Я не помню, куда я повернула, – голосом обиженного ребенка проговорила Кристина. – Я тебе говорю: в какой-то момент поняла, что сижу
– Но как спускалась по лестнице, ты помнишь точно?
– Да. Ну и что?
– Пожалуйста, – сказал Манн, – не волнуйся. Когда волнуешься, память начинает волноваться тоже, смешивать картинки, как в миксере, потом не разберешь, откуда что… Ты спустилась по винтовой лестнице, а не по широкой, что ведет в холл…
– Наверно, – немного растерянно сказала Кристина. – Я помню, как смотрела под ноги и боялась упасть…
– Мейден тебя об этом спрашивал? Ты ему это рассказывала?
– Мейден тысячу раз задавал мне вопрос: когда? Когда я ушла? Когда я пришла? Когда вернулась домой? Когда узнала о том, что случилось? И опять сначала: когда, когда…
– Вот именно: когда? Ты уверена, что это было вечером во вторник? Может быть, ты вспомнила другой вечер? Ты и раньше приходила к Веерке и уходила от него…
От собственных слов Манна передернуло. Он не хотел, чтобы она вспоминала, как… И слышать этого не хотел тоже. Она уходила от Веерке после того, как они… И в тот вечер? Нет, в тот вечер ничего между ними не было. Не могло быть – они ругались, а не…
– Тиль, – грустно сказала Кристина, – я еще не совсем сошла с ума, хотя у тебя возникли сомнения…
– Я не…
– Возникли, и у любого возникли бы. Мышь в квартире, лужа воды, очки, чашка, колечко, столько всего сразу… Я бы тоже решила…
– Хватит, – резко сказал Ритвелд, поднялся и демонстративно посмотрел на часы. – Начались сантименты, мне, пожалуй, пора идти, все равно, как я посмотрю, истины вы не поймете, Тиль, как не поняли ее в прошлый раз, Кристину вы защитить сумеете, а остальное…
Он пожал плечами, поднял картину Свеннервельда, подержал на вытянутых руках, рассматривая ему одному понятные детали, кивал головой, тихо бормотал под нос, а на Манна что-то вдруг нашло – как говорила его покойная бабушка Эрна, в голову вступило, – он достал из кармана телефон (семь пропущенных звонков за последние полчаса, шесть – от клиентов, подождут, один «приватный», номер не зафиксирован) и позвонил Эльзе, понимая, что это может не понравиться ее мужу, ну и черт с ним, пусть Эльза сама в своих семейных делах разбирается.
– Я слушаю, Тиль, – сказал знакомый голос, в котором Манну почудились радостные интонации. Просто ему хотелось, чтобы Эльза была рада его звонку. Типичный синдром свидетеля. Если бы Мейден спросил, какой у секретарши был голос, когда ей позвонили в неурочное время и потревожили семейный покой, Манн без тени сомнений ответил бы: радостный у нее был голос, очень радостный, хотя он-то прекрасно понимал, что не могло быть в голосе Эльзы никакой радости, какая радость в том, что тебя отрывают от застолья или…
– Тиль, – сказала Эльза, – я как раз собиралась вам звонить, буквально уже аппарат из сумочки достала…
– Извини, что я не вовремя, –
– Шеф, давайте без этих… Последняя информация из больницы: температура стабилизировалась и в течение последнего часа держится на уровне сорок два и один.
– Сколько? – не удержался от восклицания Манн.
– Сорок два и один, – повторила Эльза и сказала кому-то в сторону: – Да, дорогой, я сейчас, ты слышишь, я говорю по делу… Тиль, я с вами, а вы?
– Я всегда с тобой, Эльза, – сказал Манн и скосил глаза на Кристину, она сидела, выпрямившись, и похоже, не слышала ничего из того, что происходило вокруг, а может, и не видела тоже, смотрела в одну точку, думала одну мысль. – Что говорят врачи?
– Ничего, – сказала Эльза. – Был консилиум, все в растерянности. Мозгового воспаления нет, что, как все считают, могло бы стать причиной жара, все органы работают нормально, то есть, врачи, конечно, поддерживают искусственную вентиляцию легких, кардиостимулятор, инфузия, естественно, но это все профилактически, потому что нарушений нет никаких. Врачи говорят: случай уникальный, травматическая кома может, в принципе, продолжаться очень долго, годы, но при этом температура тела нормальная, а у Веерке… В общем, сердце может отказать с минуты на минуту.
– Какой пульс? – спросил Манн, прекрасно понимая, что при такой высокой температуре пульс должен быть не меньше ста восьмидесяти ударов.
– Семьдесят пять, – сказала Эльза. – Я же вам говорю: все показатели в норме, кроме двух – полное отсутствие сознания и аномально высокая температура. Мне продолжать отслеживать ситуацию?
– Продолжай, – сказал Манн. – И звони, как только что-нибудь изменится.
– Шеф, – помедлив, спросила Эльза, – вы узнали, кто это сделал?
– Пожалуй, – протянул Манн.
– Кто? Неужели все-таки…
– Нет, – твердо сказал Манн. – Выбрось это из головы. Извини, я занят, звони мне, хорошо? Сразу, как только…
– Обязательно, шеф, – официальным голосом проговорила Эльза.
Манн спрятал телефон и сказал Ритвелду, все еще разглядывавшему картину и не торопившемуся уходить:
– Христиан, поставьте, пожалуйста, Свеннервельда и сядьте.
Ритвелд так и сделал, налил себе коньяка и принялся рассматривать рюмку на свет, глядя, впрочем, на самом деле – боковым зрением – на Манна и Кристину. Было в его взгляде легкое превосходство: не верил Ритвелд, что Манн способен понять в этом мире нечто большее, чем обычные причинно-следственные связи, обычные мотивы преступлений и способы убийств, которые действительно всегда типичны, даже если выглядят на первый взгляд сколь угодно изощренными.
– Христиан, – сказал Манн, – ваш последний альбом вышел недавно в издательстве «Баркас верлаг», верно?
– Да, – подтвердил Ритвелд, – вы видели? Он вам понравился? Странно, что альбом попался вам на глаза, тираж был невелик.
– Не видел я его, – отмахнулся Манн, – но я читал сегодня один документ. Впрочем, могу сказать: каталог изданий «Баркас верлаг», там под номером семьдесят девять значится альбом репродукций некоего Христиана Райтвела, и мне не сразу пришло в голову… Это английская транскрипция вашей фамилии, верно?