Угол атаки

Таманцев Андрей

1974-1979. Слушатель Академии Генерального штаба. Присвоено звание "подполковник".

1979-1990. Берлин. Западная группа войск. Последняя должность заместитель командующего. Генерал-майор.

1990-1996. Министерство обороны. Заместитель начальника главка. Начальник главка. Присвоено звание "генерал-лейтенант".

Нифонтов остановил текст.

Уверенная карьера. Очень уверенная. Стартовые условия были, конечно, нерядовые. Все-таки сын генерала. Но это был только начальный импульс, не более того. Фронтовой офицер, преподаватель академии - этого недостаточно, чтобы вывести сына на такую орбиту. Карьера Михаила Ермакова питалась

другой энергией. И Нифонтов понимал какой. Ермаков был, несомненно, человеком сильного характера и незаурядных способностей. Но главное - он умел оценивать ситуацию и обращать ее себе на пользу.

В сухой анкетной справке опытный глаз Нифонтова сразу выделил два ключевых момента.

Жена. В девичестве Приходько. Кому-то эта фамилия ничего не говорила. Но Нифонтову говорила. Контр-адмирал Приходько был начальником Главного политического управления Балтийского флота как раз в те годы, когда старший лейтенант Нифонтов начинал службу в военной разведке. Их база была в Кронштадте. При одном упоминании Приходько цепенели местные замполиты, а старшие командиры в бессильной ярости скрипели зубами. И в своей компании не упускали случая позубоскалить над скандальными похождениями его великовозрастной дочери, худой, как цыганская лошадь, и страшной, как первая мировая война, девицы богемной и неравнодушной к молодым офицерам. Она предпочитала моряков, но не обошла вниманием и бравого сухопутного капитана Ермакова. А он, судя по всему, понял, что второго такого шанса у него не будет. И не упустил его.

Может быть, конечно, это была и любовь, чем черт не шутит. Но факт оставался фактом: женитьба на дочери контр-адмирала открыла Ермакову дорогу в Академию Генштаба.

Вторым ключевым моментом был, конечно, Берлин. Нифонтов не знал подробностей службы Ермакова в Западной группе войск, но не сомневался, что именно там он примкнул к команде, обеспечившей дальнейшее движение его карьеры. Это была сильная, спаянная команда во главе с генералом Г., которому суждено было стать самой трагифарсовой фигурой в истории российской армии.

"Дайте мне десантный полк, и я наведу в Грозном порядок за два часа".

"Это самый лучший, понимаешь, министр обороны".

Ермаков был типичным человеком команды. В отличие от одиночек, людей дела, про которых американцы говорят "человек, сделавший сам себя", он принял правила командной игры и четко их выполнял. Он делал то, что полезно команде, потому что в конечном счете это было полезно ему. Так в многодневном велосипедном марафоне гонщики время от времени выходят вперед, принимая на себя силу встречного ветра, а потом возвращаются в плотную группу за спиной лидера.

Одиночка обречен на проигрыш. Команда обречена на победу.

Пока она не превращается в стаю.

"Июнь 1996 года. Уволен с должности начальника главка Минобороны. Основание: личное заявление.

Август 1996 года - заместитель генерального директора компании "Госвооружение".

Январь 1997 года - генеральный директор ЗАО "Феникс".

Июнь 96-го. Нифонтов мог бы сказать точней: между первым и вторым туром президентских выборов. Генерал Лебедь отдал Ельцину восемнадцать процентов голосов своих избирателей - "ключи от Кремля". Взамен потребовал голову Г. И получил. Министр обороны, непотопляемый, как броненосец, был отправлен в отставку под ликование демократической общественности и свободной российской прессы. Вместе с ним вышел в отставку и генерал-лейтенант Ермаков.

Это был жест верности своей команде. И он не проиграл. Проиграл Лебедь. Через четыре месяца после второго тура Ельцин снял его с поста секретаря Совета безопасности. Считалось, что он не смог простить генералу своей зависимости от него. Но это было не так. Увольнение Лебедя означало совсем другое: то, что команда экс-министра обороны по-прежнему в силе. И стала еще сильней. Генерал армии Г. был назначен представителем президента в ГК "Госвооружение". Уйдя с открытых публике подмостков, его команда заняла ключевые позиции в важнейшем деле - в торговле оружием. Под ее контролем были огромные финансовые потоки - источник власти.

Демократическая общественность и свободная российская пресса умылись. Но не знали об этом.

Без четверти три. Телефоны молчали. Уличные фонари сквозили в молодой листве тополей.

Нифонтов выключил компьютер и повернулся к полковнику Голубкову:

– О чем. задумался, Константин Дмитриевич? Голубков помедлил с ответом.

– О ребятах. О Пастухе. Представляю, как они сейчас нас матерят.

– Нас?
– переспросил Нифонтов.
– Думаешь, догадываются?

– Могут. Не дураки. Главное, чтобы не говорили об этом.

– Главное - что не знают, - поправил Нифонтов.
– Догадки не в счет. Разговоры и мысли никакими полиграфами и скополаминами из сознания не извлекаются.

– А если просто пытки?
– спросил Голубков.
– Обыкновенные, физические?

Нифонтов тяжело помолчал, кивнул:

– Я тоже про это думаю. Еще помолчал. Сказал:

– Можно остановить.

Он знал, что ответит полковник Голубков. Но хотел услышать. Ему нужно было подтверждение, что все правильно. Что у них просто не было другого решения. Слишком быстро развивались события. И сейчас его тоже нет.

И услышал:

– Нельзя.

Разговор угас. Снова медленно потянулось время.

В 3.15 Нифонтов проговорил:

– У меня такое ощущение, Константин Дмитриевич, что в этом деле у тебя есть какой-то личный интерес. Я не ошибаюсь?

Голубков хмуро усмехнулся.

– Еще бы нет. Прямой материальный стимул. Если за каждую операцию нам будут давать по звезде...

– Я не о том, - возразил Нифонтов.

– Не знаю, - помедлив, отозвался Голубков.
– Может быть. Но точно не знаю. Я уже вторую неделю об этом думаю.

– О чем?

– Ты веришь в случайные совпадения?

– В нашем деле любая случайность выглядит подозрительно.

– Я не о работе. О жизни. Вообще.

– В молодости не верил. Сейчас верю. Каждая случайность всегда прорастает из прошлого. И чем дольше живешь, тем больше этих ростков. Почему ты спросил?

– Включи-ка свою машину, - попросил Голубков.

Нифонтов щелкнул пусковой клавишей, подождал, пока компьютер загрузится, вопросительно посмотрел на Голубкова.

– "Антей", - подсказал тот.
– Материалы технической экспертизы.

– Что конкретно?

– Пленку из "черного ящика". Переговоры экипажа.

Пока Нифонтов извлекал из памяти нужный файл, Голубков стоял за его спиной, мял в пальцах незажженную сигарету.

На экране появилась расшифровка магнитозаписи, сделанной в пилотской кабине "Антея" системой оперативного контроля СОК.

Голубков кивнул:

– Дальше. Еще дальше. Немного назад. Стоп. Нифонтов остановил текст. Голубков показал сигаретой: