Уилл Грейсон, Уилл Грейсон

Грин Джон

Я: Но для этого потребуется больше усилий.

Тайни: Дорогой, я достоин этого.

Самая ужасная вещь - это то, что я должен признать: есть что-то в нем немного привлекательное. Я этого не пойму. Это как, знаете, иногда вы видите реально сексуального ребенка? Подождите, это прозвучало очень неправильно. Это не то, что я имел в виду. Но ведь несмотря на то, что он огромный как дом (и я говорю не о доме бедняка), у него очень гладкая кожа, и зелёные глаза, и он пропорционален. И я не чувствую отвращения, которое можно почувствовать к человеку,

который трижды больше тебя. Я хочу сказать ему, что сейчас должен убивать людей, а не прогуливаться с ним. Но он немного уменьшает моё желание убивать. И я не говорю, что это не произойдет позже.

Пока мы идем к Миллениум парку, Тайни рассказывает мне все о его Танцоре Тайни и о том, как он изо всех сил старался писать, ставить, руководить, продюсировать, ставить танцы, разрабатывать костюмы, освещение, декорации и добивался финансирования.

По существу, он не в своем уме, и с тех пор как я усердно пытаюсь тоже быть не в своем уме, я пытаюсь поддерживать его. Как и с Маурой (долбаная ведьма жопа шлюха муссолини аль-каида дарт вэйдер не-человек), мне не нужно говорить ни слова, и это хорошо.

Когда мы оказываемся в парке, Тайни идет прямиком к Фасолине. Каким-то образом я не удивлен.

Фасолина - это действительно глупая скульптура, которую построили для парка Миллениум (в парке, полагаю). Изначально она имела другое название, но все начали называть её Фасолиной, и это прижилось.

По сути это огромная отражающая металлическая фасоль, под которую вы можете пройти и увидеть себя искаженным. То есть я был здесь раньше на школьных экскурсиях, но с таким огромным человеком, как Тайни, я здесь впервые. Обычно сначала трудно найти себя в отражении, но в этот раз я знаю, что я волнистый прут, стоящий рядом с огромной каплей человеколюбия. Тайни хихикает, когда видит себя таким. Подлинный смех.

Ненавижу, когда девушки так делают, потому что звучит очень поддельно. Но Тайни вовсе не поддельный. Как будто его постоянно щекочет жизнь.

После того, как Тайни встаёт в позу балерины, swing-batter-batter pose, pump-up-the-jam pose, and topof-the-mountain-sound-of-music в отражении Фасолины, мы идём к скамейке с видом на дорогу у озера.

Я думаю, что он вспотеет. Двайте смотреть правде в глаза: большинство людей с избыточным весом становятся потными только от того, что подносят печеньку ко рту. Но Тайни слишком невероятен для того, чтобы вспотеть.

Тайни: Итак, расскажи Тайни о своих проблемах.

Я не могу ответить, потому что он говорит таким образом... Можно заменить слово «Тайни» на «мама», и предложение будет звучать точно так же.

Я: Может Тайни говорить нормально?

Тайни: (Голосом Андерсона Купера): Да, но так совсем не весело.

Я: Ты просто говоришь так по-гейски.

Тайни: Эм... Есть какая-то причина?

Я: Да, но... Я не знаю. Я не люблю геев.

Тайни: Но должен же ты себя любить?

Чёрт

побери, я хочу быть с той же планеты, что и он. Он серьезно? Я смотрю на него и понимаю, что, да, серьезно

Я: Почему я должен любить себя? Никто другой не любит.

Тайни: Я люблю.

Я: Ты совсем не знаешь меня.

Тайни: Но хотел бы.

Это так глупо, потому что внезапно я кричу.

Я: Заткнись! Просто заткнись!

Он выглядит обиженным, так что мне приходится сказать

Я: Нет, ха, дело не в тебе. Ладно? Ты хороший. А я нет. Я не хороший, ладно? Прекрати это!

Теперь он не обижен - ему грустно. Из-за меня. Он видит меня. Боже.

Я: Это так глупо.

Словно он знает, что если дотронется до меня, я, скорее всего, начну бить его, плакать и никогда не захочу увидеть его снова. Так что вместо этого он просто сидит, пока я держусь за голову руками, словно в буквальном смысле пытаюсь удержать голову целой.

Дело в том, что ему не приходится трогать меня, потому что таким людям, как он, это не нужно: он просто сидит рядом со мной, и я это знаю. Всё, что ему нужно сделать, - это остаться.

Я: Чёрт чёрт чёрт чёрт чёрт чёрт чёрт.

Вот одна из моих больных мыслей: часть меня думает, что я заслуживаю это. Что, может быть, если бы я не был таким мудаком, Айзек был бы реальным. Если бы я не был таким неубедительным подобием человека, что-то "то самое" могло бы случиться в моей жизни.

Это несправедливо, потому что я не просил, чтобы папа уходил, я не просил депрессии, и я не просил, чтобы у нас не было денег, не просил того, чтобы я хотел трахать мальчиков, и я не просил быть таким тупым, и я не просил не иметь настоящих друзей, не просил, чтобы я говорил и половину того дерьма, которое говорю. Всё, чего я хотел, - это один гребаный перерыв, одну идиотскую хорошую вещь, и, видимо, это было слишком, я слишком многого хотел.

Я не понимаю, почему этот мальчик, который пишет мюзиклы о самом себе, сидит рядом со мной. Я настолько жалок? Он получит какой-то знак отличия за то, что соберет по кускам разбитого человека?

Я стараюсь не думать об этом. Это не помогает. Когда всё проходит, я смотрю на Тайни, и всё опять по-странному. Он не просто смотрит на меня - он всё еще видит меня. Его глаза практически сверкают.

Тайни: Я никогда не целуюсь на первом свидании.

Я смотрю на него с полным непониманием происходящего, и затем он добавляет

Тайни: ...Но иногда я делаю исключения.

Теперь мой прежний шок превращается в совсем другой вид шока. Это электрический шок. Потому что в этот момент, даже несмотря на то, что он огромен, даже несмотря на то, что он совсем меня не знает, даже несмотря на то, что он занимает в три раза больше места на скамейке, чем я, Тайни Купер удивительно и бесспорно привлекателен.