Укалегон
Шрифт:
Я поднялся и зажег свет, чтобы привести себя в порядок. Оглядевшись, обнаружил, что никогда раньше не был в этой комнате. Шкаф, сверху заваленный чемоданами. Витой подсвечник на круглом столе. Колода карт, в которой не хватает шестерки бубен. В углу какой-то тип, привязанный к стулу. На глазах повязка, рот заклеен. Бедняга подпрыгивал вместе со стулом и что-то мычал, вероятно, пытаясь привлечь мое внимание. Я подумал, что это такой маскарадный костюм, и с возмущением спросил, как смеет он пренебрегать общим весельем и веселым обществом. В конце концов, не для того мы с Кларой приглашаем гостей, чтобы они прятались по углам! Вряд ли бы я дождался ответа, если б не догадался разлепить ему рот.
«Я не виноват. Меня по ошибке приняли за хозяина этого дома… — залепетал незнакомец. — Хотели убить, но пожалели…»
«Почему?»
«Почему
«Кто эти люди?» — нетерпеливо перебил я его.
«Откуда я знаю… Одеты как-то странно, в масках…»
«Ничего странного, в доме маскарад».
«Понятно… А я сижу здесь, в темноте, и никак не могу понять, что происходит. Развяжите меня», — сказал он.
Его повелительный тон меня взбесил.
«Кто связал, пусть и развязывает!» — я вновь залепил ему рот и, погасив свет, вышел.
Не теряя надежды найти Клару, я ходил, насколько позволяло расположение комнат, кругами, расставляя сети из мельчайших каламбуров и тончайших намеков. Главное, не напрашиваться. Любой-любая хочет быть пойманным-пойманной. Если не словил, значит сам сидишь на крючке. Дама, наряженная зеркалом, с ужасом созерцала звездную бездну an und fur sich. Волшебник, размахивая палочкой, тщетно пытался, заменив одну букву, превратить стол в стул. Девушка в гусарском доломане искала мужское достоинство юноши, одетого в костюм гризетки. Пожал руку человеку в костюме Человека, но, когда он отошел, его рука осталась в моей, понес на задний двор в мусорный бак, открыл, а там уже все забито бесхозными руками. Договорился с нимфой, ковыляющей в прозрачно струящемся хитоне на стеклянных каблуках, встретиться у фонтана, но вместо нее подоспела толстая купчиха с самоваром и, вынув грудь, поманила масляным соском. Ведьмочки подрались, не поделив метлу. Увязался за каракатицей, но только перепачкался чернилами. На одного Пушкина приходилось три Лермонтова и пять Достоевских, да еще под ногами путалась дюжина незваных «пигмеев-Набоковых». Мавр пытался отомкнуть пояс верности, составлявший костюм одалиски. Матрос демонстрировал татуировку…
Три сестры в одинаковых платьях, в одинаковых масках. Являются на все маскарады без приглашения. Страшно спросить, кто они и что им здесь нужно. Ходят втроем, неразлучно, молча, иногда вдруг устраивают живые картины. Принимают посреди зала трагические позы. Одна встает на колени, другая кладет ей на голову руку, третья изгибается, расставив ноги… К ним привыкли, не обращают внимания, вышучивают. Описание маски: из мешковины, наклеенной на картон, с пучками перьев, цветными стеклышками и бусинками, солома, живые цветы, ракушки, клешни краба, бритвы блестят, огрызок карандаша, зеркальце, цепочка, булавки, спички — все это едва держалось не иначе как на соплях, вот-вот осыпется.
Я пробирался осторожно, крадучись. Не за себя страшился, а за благополучие целого. Ибо не мог не замечать вкрадчивой порчи: маска сползла, обнажив красное, как ошпаренное, лицо, тесемки корсета развязались, закапанные воском пальцы дрожали, слезы текли по напудренным щекам… Как механику сцены, мне приходилось беспрестанно заглядывать по ту сторону веселья, чтобы успеть подкрутить колесо, подтянуть трос. Спешил поправить сбившийся парик, подобрать кинжал, обагренный подозрительно натуральной кровью, а то и собрать, шаря в траве, распавшуюся на составные части Химеру. А может ли участвовать на равных правах в веселье тот, кто обязан следить за тем, чтобы не засорился нужник и не затопил бальную залу? И, найди я наконец, Клару, не окажется ли она в наряде посудомойки?..
Я уходил все дальше от дома, следящего немигающим желтым глазом. Деревья шумели. Где-то здесь, помнится, было озеро. Я прыгнул в лодку и налег на весла. Лодка медленно продиралась через камыши. Переправившись на остров, стащил с себя постылую рвань, комедию искусства. Трава звенела под ногами. Месяц резал по живому. Ночная бабочка обожгла щеку мохнатым крылом. Куст чернел, как вход в пещеру, в которой спрятаны сокровища, отобранные на большой дороге у незадачливых путников — табакерки, часы, трости, очки, несессеры, а стены изображают охоту на мамонта. Шел первобытно, придерживая рукой разболтанные причиндалы. Мои шаги уже мне
Не ждали. Воздух уплотнился, пламя свечей едва лепетало, астматически задыхаясь. Женщины с легкостью падали на ковер, но как же трудно было поставить их на ноги! Платья расходились деликатно по швам. Оркестр давно сгинул, но все были в таком возбуждении, что не сомневались, что танцуют под музыку. Стулья простаивали, зато двугорбые диваны пользовались повышенным спросом. Хруст раздавленной рюмки послужил сигналом. Посуда каскадом полетела со столов. Люстра качалась, как маятник. Кто-то не поленился пройтись булавкой по всем разноцветным шарам. Шторы срывали в мрачном остервенении. Не запри я предусмотрительно свой кабинет, он был бы разграблен, как это случилось с библиотекой, в которой на следующий день я недосчитался собрания сочинений Боборыкина и отдельных томов Михайловского. Разумеется, я наравне со всеми участвовал в погроме. Носился по залам с озверелой муже-женской толпой, круша, топча, раздирая. Не оставить камня на камне! Сравнять! Дом вверх дном! Когда-то это должно было произойти. Нашлось наконец-то достойное применение нашим наклонностям. Я забыл, кто в доме хозяин. Все были всем. И только один не участвовал в перевороте, стоял в дверях и невозмутимо попыхивал сигареткой: Фантомас.
27
Напрямую не связано. Лес — чародей, откинул серый полог, бессолнечно, молча, выводком протянулся длинноногих и слабых теней, взопревших с исподу. Подрагивает желто-крапчатый лист. Отсутствует сопротивление. Входи, располагайся. Ветка трещит под ногой, мелкий бес. Пахнет обрюзгшим грибом. Прицеливаюсь в просвет и иду дальше, в чашу, желая хотя бы со стороны выглядеть заправским охотником, звероловом. На поляне автомобиль, округло блестит. Стекла запотели, что внутри — не видать. Розовый панцирь улеплен листочками, иглами в каплях росы. Жук смотрится в зеркало. Едва вступаю, лес начинает вращаться, медленно, поскрипывая, как старая карусель. Раздаются свистки, трели, бубен гремит. По веткам развешаны аппараты детских отрад, в листве — попроще и пореже, в хвое — гуще. Стрела света летит по дуге. Издыхает мир соответствий. Сон безвозвратно уходит, в лесу не до сна. Пень требует подаяния — медный пятак. Паутина предлагает перчатки. Иду несмело, потрясая стрелковым оружием, превратившимся по ходу следствия из орудия смертоубийства в детородный жезл наперевес. Насильственное самосохранение в образе и подобии. Тридевятое царство природы. Развязанный узел. Утренний моцион. Время не имеет значения. Перелесок мелко, стыдливо дрожит, озяб. Всего в избытке, особливо продажных призраков. Внутренняя логика вопит: уймись! Рань. По экрану проходят пустынный двор, темная аллея, кустарник, пруд, лес. Светом подернуты, точно плесенью. Опрокинуты в старом зеркале. И где-то сбоку, уместно, часы с маятником колобродят. Враг не дремлет. Бум. Бум. Тишина.
28
Злой волшебник завладел душой и выжимает ее, выжимает, как половую тряпку, сливая в ведро грязную жижу. Что если ради покоя во внутренних покоях придется прибегнуть к крайнему средству — помешательству? Отложить? Заставить других поверить в то, в чем сам разуверился? Но Клара, или одна из ее составляющих, не даст соврать, не даст.
«Не изображай из себя изображение, — говорит она. — Будь тем, что ты есть, — средством от бессонницы, и все устроится, и дом, и небо, и я предстану тебе, не поверишь, своей лучшей, поцелуйной стороной».
Камень не выходит из головы. «На чем мы остановились?» — повторяют на все лады. Только что стоял у окна и смотрел во двор, и вот уже иду по улице, поднимаюсь по лестнице, чтобы услышать: «Она здесь давно не живет, съехала, куда — не известно». Серый, мглистый день, как промокательная бумага с бледно-фиолетовым оттиском курсива, мертвый час, заговор зреет, это видно по рисунку складок на сброшенном платье, по расстановке столов и стульев, по обоям, и самое смешное — сам участник заговора, можно сказать, его душа. Еще вчера подошел Веретенников и прошептал на ухо: