Укалегон
Шрифт:
«Знаете историю о том, как герой, пройдя множество испытаний, убив дракона, освободив город от осаждающих его варваров, решив загадки коварной волшебницы, подходит к краю пропасти и ангел, колышась на ветру, говорит: если прыгнешь вниз, обретешь счастье, ну там, сам понимаешь, жену, детей, скот, а струсишь, превратишься в камень и стоять тебе вечно над пропастью… Вы догадываетесь, что выбрал я».
15
«В вашем доме зреет заговор, вы в курсе?»
«Нет».
«А ваша жена?»
«В данный момент отсутствует.
От волнения сбился на метафизический канцелярит.
«Я должен осмотреть дом, вы позволите?»
Пауза.
«Это, разумеется, никакой не обыск, вас ни в чем не обвиняют, ваша благонамеренность известна, но я обязан изучить обстановку, так сказать, прицениться, установить ориентиры…»
«Пожалуйста, чувствуйте себя как дома!»
Следователь не оценил шутки.
«Как дома? А знаете ли вы, как я чувствую себя дома? — неожиданно вспылил он. — Что бы вы чувствовали, если б жили в полуподвальной конуре с больной женой, тремя детьми и сумасшедшей тешей?»
Приехала Клара. Встретила следователя в коридоре, он прошел мимо нее, не удостоив вниманием, даже не поздоровавшись.
«Кто это?» — спросила она.
Я объяснил.
«Идиоты!»
Множественное число. Ушла, бросив:
«Вели накрывать!»
Мы уже ели, когда на пороге столовой появился следователь.
«Нашли что-нибудь?» — спросил я, жестом приглашая его присоединиться к нашей скромной трапезе.
«Нашел».
«Что?»
«Не скажу. Тайна следствия, всему свое время».
Я заметил, что есть такой философский роман — «Тайна следствия», но нет даже комедии, которая называлась бы «Всему свое время».
Клара смотрела на следователя с нескрываемым презрением.
«Он перерыл все мои вещи!» — сказала она.
«Естественно, где же еще искать, — сказал я примирительно, — в женских аксессуарах гнездятся заговоры и государственные перевороты, этому нас учили в начальной школе».
Как я люблю лицо Клары, надменное, сияющее гневом, точно лед, пронзенный солнцем.
«Красивая супница, небось, стоит черт знает сколько!» — сказал следователь, протянув руку, чтобы ущипнуть фарфоровый бок, но не решился, отдернул, смущенно щелкнув неудовлетворенными пальцами.
«Я вам ее дарю» — сказала Клара холодно, не удостоив взглядом ни следователя, ни фарфоровую чушку.
«Что, правда?» — он не верил своему счастью.
«Забирайте».
Супница — из коллекции Гонкуров, ее подробнейшее описание — кавалер и дама в шаловливом объятии — была завернута неодобрительно хмурившимся Степаном в бумагу, уложена в коробку с опилками.
Уходя, благодарил, раскланиваясь.
Когда мы остались одни, я спросил у Клары, насколько, на ее взгляд, оправданны подозрения.
«Какие подозрения?»
«В нашем доме зреет заговор».
«Чушь!» — Клара вспыхнула, как зеркало, когда к нему подносят свечу (= истину).
В скользком сиянии чудилось притворство, она явно что-то скрывала, не хотела вмешивать меня в тайну, быть может, оберегая меня, как декабристы — Пушкина, не готового тайну вместить. В самом деле, что означали эти собрания за запертыми дверьми, куда меня под разными предлогами не пускают, эти люди,
«Если в нашем доме и зреет заговор, это заговор против меня! — воскликнула Клара. — И ты в нем если не главный, то действенный участник, не отпирайся, бесполезно!»
«Я не дверь, чтобы отпираться. И что же я имею против тебя?» — я еще не понимал, шутит она или всерьез разыгрывает семейную сцену.
«По-моему, ты должен задать этот вопрос себе!»
Следуя ее совету, я спросил себя: что я имею против Клары? И тотчас получил ответ: «Тело». Смысл ответа дошел до меня не сразу, а когда дошел, я ужаснулся. Значит (если верить полученному ответу), я действительно участвую в заговоре? В заговоре, направленном против женщины, вмененной мне судьбой, в заговоре, ставящем своей целью устранить ее тело как главное препятствие к вседозволенности, а именно: свести его к сумме соблазнительных форм, к схеме искушений и в конце концов сделать бесплотным и, тем самым доступным для всех, как доступна ежедневная газета, печатающаяся миллионным тиражом. Я себя не узнавал в пособнике. Неужели это я ночи напролет, пока она мирно спала, посапывая, плел сети, строил козни, планировал? Шептался с тенями, готовыми на все ради легкой наживы? Как неожиданно и как похоже на правду! Какой позор! Какая, прости господи, нецелесообразность!
Припомнил свои поступки за последние месяцы. Так и есть. Что ни шаг, то промах, поражающий цель навылет.
16
В прихожей возле вешалки, предназначенной для гостей, посещающих нас в непогоду, стояла большая пузатая ваза с узким горлышком. Каждый раз, проходя мимо, я машинально запускал в нее руку. Чаще всего ваза оказывалась пуста, но иногда случалось выудить со дна скомканную салфетку, пуговицу, абрикосовую косточку, окурок. Раньше я думал, что кто-то из домашних, приняв вазу за урну, бросал в нее подвернувшийся мусор, но теперь я был уверен, что ваза служит своего рода почтовым ящиком, с помощью которого заговорщики, и я в их числе, обмениваются знаками.
К этой вазе я устремился первым делом, когда Клара затеяла нашу многажды испытанную интимную игру: «Я прячусь, тебе водить». На этот раз ваза оказалась доверху наполнена песком. Не иначе — шифр. Мы, песчинки, клянемся… и т. д. Я бродил по дому, искал прилежно, открывал шкафы, заглядывал под кровать, заходил в комнаты, в которых раньше никогда не был, простукивал стены. Nihil. Я звал, кричал. Нет ответа, как на вопрос, все ли у вас дома. Она появилась через два дня, похудевшая, непричесанная.
«Где ты пряталась?»
«Ах, не спрашивай! Все равно не скажу, или вынуждена буду соврать».
Из чего я заключил, что в доме кроме известного мне пространства есть другое, полубессознательное, пустующее большую часть времени, но в исключительных случаях (детская игра — исключительный случай) отворяющее двери. И я, когда-то посвятивший столько ночных часов раздумьям о помещении помещения, теперь все чаще возвращался мыслью к положению положения.
17