Укалегон
Шрифт:
Почему во все времена водить знакомство с актером льстит самолюбию? А верх мечтаний — иметь свой театр, разумеется, не для того, чтобы глазеть на сцену, внимая рифмованным сантиментам, а чтобы собственноручно поднимать и опускать занавес. Маски. Роли, амплуа. Вспомните Гамлета с его труппой трупов. Актер — непременный гость на свадьбах, на похоронах. От него не ждут заученных реплик, тирад. Он может промолчать весь вечер, закусывая икоркой рябиновку. Достаточно уже того, что за столом сидит настоящий актер, и чем скромнее, невзрачнее будет он себя вести, тем сильнее эффект. Эффект присутствия. И при том, что всякий знает: актер — это пустое место, отсутствие, ничто.
Ссохшийся, сморщенный старичок, из всех сыгранных ролей оставивший себе роль скептика-энциклопедиста в парике и камзоле. Молчаливый сонный Вольтер. Когда к нему обращались, он начинал сопеть, кряхтеть, вертеть мизинцем в ухе, точно приводя в завод ветхий механизм, после чего испускал со свистом и скрежетом какой-нибудь пикантный анекдот и вновь засыпал. Жил он в доме престарелых,
А через пару недель, сидя у нас за столом, он взахлеб рассказывал о посетившей его странной супружеской паре, которую он принял за смерть: известно, что смерть приходит вдвоем. Смерть — пара противоположного пола.
«Мне потом еще несколько ночей подряд снились эта неприятная женщина с жестким взглядом и тусклый, затушеванный мужчина, в разных комбинациях: то они заманивали меня в какой-то подвал, то подстерегали в темном переулке, то разрезали на части ножницами… Конечно, все проходит, даже кошмары. Теперь уже не помню их лиц, только некоторые слова нет-нет да и оживут, вклиниваясь в привычную фразу…»
Еще рассказ актера. Театр на гастролях в провинциальном городе, закаты, загадочные убийства. Прима, грим. Антрепренер: поддельные билеты. Бал у городского головы. Красная комната. Собака, лакающая из лужи. Разорванная афиша. Банкир-меценат. Продажный газетчик.
Надень маску, если хочешь, чтобы тебя узнали… Но кто хочет? Только кто «без лица и названья». Дом в червоточинах. «Этот дом скучен, прост, нелеп. Он внушает тоску. Удивляюсь, как вам удается здесь убивать время. День, проведенный в вашем доме, потерян для вечности. Здесь каждая вещь стоит не на своем месте, занимает чужое. Чтобы выжить в таких условиях, пришлось бы постоянно раздваиваться или расчленяться. Третьего не дано. Внутри то же, что снаружи. Зеркала откровенно издеваются, двери не терпят. Чувствами правят законы больших чисел. Гости сеют смуту и плетут заговоры против хозяев. Слуги служат низменным потребностям призраков. Я бы устроил в вашем помещении, будь моя воля, приют для бездомных домашних животных. Желание довольствуется противоположным тому, к чему стремится. Бессилие здесь единственная доблесть, ради которой сражаются и умирают. На стенах портреты в полный рост с закрашенными лицами и неприкрытым срамом. Ваша жена ничего не делает, чтобы исправить освещение. Вы отнекиваетесь. На все находится объяснение. Даже кровоточащие раны на стенах оказываются всего лишь цитатой. Как можно здесь жить, развиваться? Где взять план бегства? Я видел сон во сне, и это меня доконало. Вы скажете, что привыкли, но, скажу я, можно ли привыкнуть к кособоким столам и колченогим стульям? И зачем здесь статуи? Учтите, упоминаю лишь то, что лезет в глаза, что лежит на поверхности и о чем молчать невозможно. А сколько подлых подробностей, мелочей, о которых уважающий себя гость никогда не скажет хозяину. Но скажу честно: все труднее провести границу между похвальным и предосудительным, да что там! — между дозволенным и преступным! Я лично был свидетелем жестокого убийства в ванной, оставшегося безнаказанным, как освященный временем ритуал. В вашей библиотеке, рассредоточенной между спальней и сортиром, я прочитал на шмуцтитуле почтенного фолианта порнографический дистих, написанный детской рукой! А вопиющее воровство, которое поражает всякого, имевшего глупость переступить ваш порог! Тащат все кому не лень. Ни один гость не уходит с пустыми руками. Даже я, уж на что честен, не удержался, стянул веер. А на кой черт мне, скажите на милость, веер?.. Я настаиваю, все это не разрозненные факты, собранные по прихоти случая, это система!..»
«Может быть, — предположил я, — вы взяли веер на память?»
«Не знаю, как другие, я унес эту неодушевленную тварь, чтоб забыть дом, в котором она прозябала, спасти ее от превратного толкования. Об одном жалею, что, уходя, не бросил через плечо горящую спичку… Вы сами лучше меня знаете, что ваш дом никуда не годится. Предмет научной критики и только. Он тянет вниз, как нудная боль. Он стремится быть меньше, чем есть. Попав сюда, я прежде всего почувствовал, как много во мне лишнего и безжизненного. Мое прошлое попало в нечистые руки. Под впечатлением от ваших хором я принял решение никогда не заводить своего дома, чего бы это мне ни стоило. Лучше мыкаться приживальщиком, спать где придется, полагаясь на чужое радушие…»
26
Утром гуляли под руку по саду, продирая глаза. Накануне у нас бушевал костюмированный бал и всюду в ро-сметой траве пестрел и брошенные маски, хлопушки, конфетти, серпантин. На скамейке кто-то, вероятно наряженный фавном, позабыл флейту. В обезвоженной чаше фонтана блестели монеты. Клумба была истоптана. Не постеснялись отбить носы у всех статуй. Клара, как обычно,
«Так кем же ты была вчера?» — прохрипел я.
«Еще не догадался?»
Сам я подумывал предстать на балу эдаким Франкенштейном, но, роясь в сундуках, наткнулся на черно-алое трико и, несмотря на его полинялую ветхость и непристойно расползающиеся прорехи, понял, кто мне впору — Арлекин. Конечно, идеальным был бы костюм Человека-невидимки, но и в этих пестрых обносках я был незаметен и безнаказан, поскольку кроме меня на маскарад явилась, как я и рассчитывал, чертова дюжина арлекинов. Они вырядились, чтобы бросаться в глаза, я — чтобы спрятаться. Черная маска не могла скрыть досаду, которую новоприбывший арлекин испытывал, встречая себе подобного. Он не оригинален, он не в единственном числе! Их много, не счесть. Толпа черно-красных паяцев. В отличие от людоедов, сфинксов, гарпий, сиринов, ехидн, на них никто не обращал внимания. Они не пользовались спросом даже у Коломбин, попавших в тот же просак! Обиженно сбиваются в атласную кучу, чтобы в следующую минуту, не вытерпев потной давки, гаснущими искрами разлететься по саду. Так же, как они, я сбивался в кучу, так же как они, бежал по темным аллеям, но проделывал это понарошку, якобы с задней мыслью. Мой план совпадал с планом дома…
Всякий раз я связывал с маскарадом большие, пусть и туманные надежды. Случайные встречи, поспешные связи, обман, притворство, искушения, неожиданные наряды, все, казалось бы, удобряет почву для урожая роз. Даже зная по опыту, что надеждам сбыться не суждено и что меня, как и всех, ждет разочарование, горы хлама и мишуры, ржущие уроды, угрозы рож, я бродил среди ряженых с трудом сдерживая свой норовивший воспарить пыл.
Удивительно, но на толпу арлекинов нашелся всего один Пьеро. Он был в балахоне, сшитом из старых простынь и наволочек, увешан гирляндами лифчиков не первой свежести, с замусоленным кружевом, на голову натянуты женские трусики с прорезями для глаз. Вел он себя скромно, если не сказать смиренно, жался по стеночке, присаживался на край дивана. Есть люди, которым достаточно налепить на щеку пластырь, чтобы сделать неузнаваемыми. Невысокого роста, брюхастый, с длинными волнистыми, обсыпанными мукой волосами, он, само собой разумеется, стал легкой мишенью наших насмешек и злых проказ. Каждый норовил ущипнуть его, ударить исподтишка. Он только охал и жалобно похрюкивал. Признаться, я и сам не удержался и, заметив, что Пьеро долго шепчется с дамой в зеленой чешуе с кокетливо виляющим хвостом, дал ему пинка, так что весь этот белый куль рухнул в ее объятия. Дама, видимо возомнившая себя Химерой, метнула на меня из-под маски гневный взгляд, схватила Пьеро за руку и увела, как обиженного ребенка, подальше от нахала.
Как ни стирался я выведать накануне маскарада, какой костюм наденет Клара, под какой маской выступит, она отмалчивалась. На Лизу, носившуюся с картонными коробками, не действовали ни угрозы, ни подкуп. Напрасно я витийствовал, что посреди бушующего моря ряженых хозяева праздника должны узнавать друг друга в лицо. Ни в какую! И это привело к тому, что, едва маскарад начал набирать обороты, главной моей заботой стало найти и прилюдно разоблачить Клару. Отбиваясь от напирающих со всех сторон демонов, фей, гоблинов, глотая конфетти, путаясь в серпантине, я нащупывал в свальной кутерьме единственно верную. «Нет, ищу не тебя, каракатица, не тебя, уховертка!» В глазах мельтешило. Как водится, я уже не рад был своей затее. Клара в перьях Лалы-рук, в шкуре Клеопатры, в чьей чешуе? Мимо, мимо. Все не то. Какой позор, не могу догадаться, во что одета собственная жена! Аж взмок. Меня несло в самую гущу, точно в жерло вулкана.
Я устал, присел отдышаться и тотчас увидел ее. Ну конечно же! Ошибки быть не может. Мелькнула и пропала, чтобы явиться вновь. В халате медсестры, испачканном багровыми пятнами, в желтых резиновых перчатках. Жар-птица! Я бросился вслед. Она не убегала, напротив, казалось, манила. «Ты — моя!» — зашептал я торжествующим хамом. Приложив палец к губам, она сделала знак следовать за ней. Мы проскользнули в какую-то темную комнату и тотчас же рухнули на пол, свиваясь. Я целовал скрывавшую лицо марлевую повязку, руками высвобождая сильное взволнованное тело. Но едва я достал, как выражались титаны Возрождения, своего красавчика и изловчился вскрыть складень первый (расхитители гробниц меня поймут), она, точно пробудившись ото сна, в котором ее подменили, или, быть может, поняв половым путем, что обозналась, отпихнула меня, вскочила и, застегиваясь на ходу, выбежала из комнаты, оставив истекающего арлекина лежать в темноте. Я не испытывал ни досады, ни горечи. Только удивление. Как мог я так грубо ошибиться! Принять за супругу эту провонявшую хлороформом куклу! Я был рад, что, пусть и не по своей воле, избежал худшего — развязки. Даровано «продолжение следует».