Укалегон
Шрифт:
Утром она раскрыла ладонь, и я увидел выведенную красным букву «R». Дала три дня на отгадку.
«“Я” — оборотное… — сказал я. — Напустить в дом актеров — твоя затея?»
Казусы эти я подробнейше описал в одном из писем. В ответе, пришедшем через несколько месяцев, мой корреспондент советовал выбросить эту чушь из головы (как будто чушь можно выбросить из головы!) и заняться делом. Под «делом» этот корреспондент понимал политические интриги и рекламные кампании. Я последовал его совету, вступил в существующую только на бумаге партию, придумал лозунг для продвижения симпатических чернил, но это не развеяло подозрений, что моя жена — того. Слишком много загадок я ей приписал, чтобы их можно было отмести одним махом, даже с пылу с жару. Конечно, я не верил в пляски вокруг костра, в козлов, нетопырей. Все эти болотные запахи только для отвода нюха — маскировка. Мне скорее представлялась фабрика: бегущая лента конвейера, работницы в кожаных фартуках, перебирающие гнилые яблоки. Бассейн, набитый купальщицами, отнимающими друг у друга скользкий мяч. Длинная очередь в кабинку, исписанную похабными стихами и номерами телефонов. Супружеская спальня, замученная мухами днем и комарами ночью. Отправляясь туда,
«Хочу познакомить тебя с человеком, который вершит судьбами мира».
«Бессмертный?»
«Сам увидишь».
«Его можно увидеть?».
Мои вопросы нисколько ее не обидели, напротив, раззадорили. Я избавил ее от необходимости оправдываться. Она привела мне факт, и я отнесся к факту так, как только и можно к факту относиться — скептически. Главное, ей не пришлось меня убеждать в том, в чем она сама была не до конца уверена. Как я и подозревал, человек, «вершивший миром», более всего напоминал человека, на котором мир отыгрывается за свою несообразность и неустроенность, и в то же время при первом же взгляде на лысого толстяка я почувствовал в нем ту степень ущербности, которая дает власть если не над людьми, то над их поступками. Как Дубровский, он мог с полным правом сказать о себе: «Я не тот, за кого вы меня принимаете». Даже если он был, как утверждала Клара, «вершитель судеб», мы понимали под «судьбой» совсем не то, что он. Я — цепь неисполненных желаний, ненаписанных писем, Клара, предположим, сумму снов. Но Клара, казалось, была довольна произведенным эффектом. «Видишь?» — шепнула она. Я хотел сказать: «Не вижу», но промолчал. Только бы она не привела его к нам в дом! Но, кажется, мои опасения были напрасны. Клара слишком благоговела перед ним, и даже не столько перед ним, сколько перед местом, которое занимало его тучное тело. «Мне кажется, — сказала она после, — что такие, как он, не должны иметь крыши над головой. Им подходит жить в лесу, в пустыне, сидеть в яме со змеями».
Я понял, что пришло время заняться ее комодом. Частые, ничем не оправданные отлучки мне благоприятствовали. Я искал двойное дно, я знал: должно быть двойное дно, непременно, но тщетно ломал ногти, пытаясь разомкнуть подогнанные планки, тщетно тыкал спицей в подозрительные углубления, прислушиваясь, не щелкнет ли где тайная пружина, давил пальцем на никчемные с виду шишечки — двойного дна как не бывало. Суй руку куда угодно и сколько влезет. Бери все что хочешь. Ничего потайного, никаких запретов, пользуйся, разглядывай, перебирай. Неужели она ничего не спрятала, ничего не утаила от моего любопытного взора? Неужели она вся на поверхности? Хоть убейте, я не мог в это поверить. Получается, что все мои усилия раскопать ее тайну в залежах тряпья, извлечь из-под спуда какое-нибудь подозрительно благоухающее дрянцо, какой-нибудь крохотный ржавый ключик, пожелтевшую записку, хранящую следы слез, никуда не ведут. От одной этой мысли меня подташнивает, я иду в ванную, открываю кран и тщательно мою руки с мылом, как хирург, который вскрыл тело, перебрал внутренности и не нашел того, на чем мог продемонстрировать свое искусство.
20
Полосатые, как робы, клетчатые, как тетради, строения сходятся, заглядывая друг другу в глаза, и, ужаснувшись, отступают в сплетения проводов и решеток, в измученные детворой провалы дворов, на заветренные пустыри. Тополя стрижены под гребенку. Смуглая дива сползает с глянцевого шита. Человек в шляпе входит в зоомагазин. Труп машины истекает радужной кровью. Молчим. Клара не любит говорить, когда сидит за рулем. Ничто не должно отвлекать ее от дороги. Вообще-то я боюсь передвигаться иначе как на своих двоих, но, когда она ведет машину, чувствую себя в полной безопасности. Уверен, что Клара впишется в любой поворот, успеет затормозить. У нее удивительное чувство ритма, чувство скорости. Главное не лезть к ней с досужими разговорами, не спрашивать, что это за странное сооружение с кариатидами мелькнуло справа, не спрашивать, о чем она думает (впрочем об этом лучше не спрашивать в любой ситуации). Черное платье сжимало ее, вылупляя груди. Ноги сосредоточенно раздвинуты. «Дай сигарету». Я покопался в ее сумочке, запалил Slims и вложил в приоткрывшиеся губы. Затянулась, подхватила сигаретку вспорхнувшими пальцами, выпустила узкую струйку. Мы ехали к ее отцу — семейный ужин. Он вытребовал нас — зачем? Проехали сквозь тощую, засиженную воронами рощицу и мчались по плоскому бледно-пятнистому полю, когда мотор начал фыркать, урчать и, наконец, взвизгнув, заглох. Клара выругалась. Я предложил ей подождать в машине, пока поищу ближайший признак цивилизации. Нет, она не согласна оставаться здесь, посреди дороги.
«Лучше ты сиди, сторожи, а я схожу».
«Не боишься одна, в неизвестность?»
«Это страх естественный, без машины».
Ушла. Жду. Час, два. Разумные рамки ожидания. Задремал, глупый сон — ляжки, ложки, взглянул на часы — ого! Солнце клонилось. Куда пропала? Что случилось? Идти искать, бросив посреди поля автомобиль? Не попала ли она в ловушку, расставленную коварными аборигенами? Я надеялся, что серая, трусливая действительность обманет смелые порывы моего расстроенного километрами прочитанных книг воображения. Предсказания не сбываются ни при каких обстоятельствах, знаю по опыту. Особенно это касается всякого рода несчастий, бедствий, катастроф. На то они бедствия, что ни предвидеть, ни предсказать. Удача, счастье — другое дело, в них довольно очевидного, общедоступного, чтобы прокладывать к ним путь, выдирая с корнем встающие на пути деревья, вытаптывая цветы, мостя болота. Немного собранности, немного напряжения, готовность жертвовать собой и окружающими — и будущее в кармане, как бумажник, набитый ассигнациями, визитками, проездными билетами,
Устав ждать, я отправился в лес на поиски. Описание леса. Клара переменилась — другое платье, новая прическа. Недостроенный дом. Эта история возможна лишь при наличии множества подробностей, поскольку подробности — истинные протагонисты кошмара. Но я еще не понимаю, возможна ли вообще эта история. Не укладывается ли она в рамки добросовестной литературы, что делает ее для меня негодной? Канва такая: на шоссе, посреди поля, глохнет мотор. Жена идет искать помощь. Муж, пококетничав с неизвестностью, пускается следом. Находит ее в лесу, в недостроенном доме, другую. Возвращается один к автомобилю. В нем — она прежняя. Мотор на взводе. Суммарно так, но чем обставить «другую», чтобы не получилась уступка литературе? Не вижу отчетливо. Недостроенный дом. Аллегория, порченная временем. Строительство велось с размахом, но в какой-то момент заказчик перестал платить, работа остановилась, рабочие разошлись. Не вижу в этой истории интереса, вот в чем сложность. Занимает меня только как проблема, возможно, неразрешимая, преследует своей неразрешимостью, но этого недостаточно, этого мало, это недостоверно. Хотя, возможно, это и есть путь — ситуация, неразрешимая с точки зрения письма, такой и должна остаться. Линия описания в петлях и узелках. Стоит жене отойти на шаг, она становится другой, от меня ускользает. И эта другая не возвращается никогда, она уходит. Та, которую я после нахожу в машине, — всё, что осталось от той, что ушла, а осталась она прежняя, бледная копия ушедшей. Получается история с моралью, с выводом!
Ограда из железной сетки. Крапива. Кусты смородины. Доски. Антураж. Непреходящая истина, истина, с которой я умру, в которой я умру.
Разрушение сюжета, умирание, марание.
Не могу утверждать, случилось на самом деле или сложилось исподволь, в виде не вполне достоверного воспоминания. Неполнота преследует событие еще до того, как оно свершилось. Например, я отчетливо помню детали — сетку ограды, прошитую вьюнком, придавленный кирпичом сапог, но слов, сказанных Кларой, когда я вновь обрел ее в нетерпеливо рокочущем автомобиле, не помню, их приходится домысливать. Я могу восстановить дом, руководствуясь прочерченным в памяти планом, но что было изображено на картине, висящей над остовом кровати, ушло навсегда, как римское войско в ливийские пески. Кажется, вижу все, а когда начинаю вглядываться, ничего не вижу — провалы, пропуски, бреши. Короче, история еще не написана, и я не уверен, что когда-либо соберусь с силами, чтобы ее написать. Не вижу достойных адресатов, достойных именно этой и только этой истории.
С этими мыслями я остался сидеть в заглохшей машине. Клара удалилась по шоссе в сторону леса. Солнце сияло сквозь серую пелену. Я смотрел ей вслед. В неотрывном напряжении слежения было что-то непристойное, я невольно отводил взгляд, но тотчас, уступая искушению, которое сильнее стыда, вновь смотрел ей в раздвоенный зад. Известная мне Клара осталась со мной, во всяком случае, со мной осталось ее имя, ее предыстория в доступном мне ракурсе, а по шоссе удалялась уже какая-то неопределенная женщина, с каждым шагом делаясь все более абстрактной, неживой, пока не исчезла. Разумеется, момент исчезновения был неуловим. Вот она идет — и вот ее уже нет. Поля колосятся, лес стоит стеной. В машине жарко, душно. Я прошелся вокруг, прислушиваясь к звону, к писку, к шелесту. Замкнутое пространство, сосуд. Громыхая, проехал грузовик. Стрелой мелькнула серебристая спортивная машина. Я задремал. Взглянул на часы — ого! А ее еще нет. Я начал нервничать. Небо было таким же бескрайне-серым, только диск сполз. Решение принято. Вылез из машины и пошел по шоссе к лесу. Мог ли я знать, куда заведут поиски! Знать не знал, но предчувствие было, чего лукавить. Не скажу, что предчувствие было дурное, но тревожное. Я отодвинул ветку…
Она стояла на пороге дома, но вместо того, чтобы выбежать к ней, я замер, притаился, сливаясь с листвой. Что меня остановило? Я чувствовал себя нарушителем границы, преступником. Между Кларой и недостроенным домом, на пороге которого она стояла, никакого несоответствия, никакого контраста. И это меня насторожило. Но в выражении лица, в позе ни намека на опасность. Стоя на пороге, она точно на минуту оторвалась от домашних забот, чтобы передохнуть, и, душой оставаясь в доме, обводила сад невидящим взором, так что даже если бы я опрометчиво вышел из природного укрытия, она, скорее всего, меня б не увидела. В пестром сарафане, курочка-ряба. Постояв на пороге, другая, она вернулась в дом. Дольше скрываться в листве не было смысла, я устремился за ней. Я переходил из комнаты в комнату, надеясь случайно наткнуться на нее, но ее не было. Доски пола скрипели и прогибались. Я взывал: «Клара! Клара!» Обошел весь дом, обшарил все углы. Пусто. Но я не мог отделаться от мысли, что она где-то рядом и, если бы знала, что я ищу ее, вышла бы мне навстречу, пусть только для того, чтобы выставить меня вон («У меня теперь другая жизнь» и т. п.). Я присел на какой-то ящик, не зная, как выпутаться из ситуации, в которую себя загнал. В дверном проеме зеленел сад. У плинтуса валялись бутылки. Как здесь можно жить? Время в этом доме никогда не сдвинется с мертвой точки. Любовь, страх, вера, подозрительность, печаль пройдут стороной. На подоконнике пустая птичья клетка с алой ленточкой на защелке. Я развязал мешок, и на пол покатились яблоки. По краю стола прикреплены две свечи, одна высокая, другая почти огарок (та, что ближе к окну). Тень решеткой пересекала стену. Проходя, я случайно задел стопку книг, одна упала, раскрывшись.
Как опишу свое возвращение? Я не стану его описывать. В нем не было ничего оригинального, хотя, по злой иронии, каждый мой шаг, обращенный вспять, запечатлелся в моей памяти как отдельное происшествие. Клара сидела в автомобиле. Как будто чем-то обижена. Когда я сел рядом, она ничего не сказала, нажала на педаль, и мы поехали.
21
Ее отец был, как обычно, сух, холоден, любезен и вел себя так, как будто не он разбудил нас посреди ночи требовательным звонком, а мы напросились к нему, чтобы вывалить к его ногам пронесенный под полой ворох жалоб, просьб и воплей о помощи. Когда я посетовал на проверку, которой нас подвергли, прежде чем пустить в его апартаменты: заставили заполнить длинную анкету, сняли отпечатки пальцев, подвергли унизительному обыску — Иван Карлович только пожал плечами.