Укалегон
Шрифт:
Злая девчонка! Несносное создание! Беру газету и иду в сад, глушить природу печатным словом. Спешат сообщить о взятках, убийствах, катастрофах. Зеленая гусеница ползет между строк. Сухое семя щекочет шею, упав за воротник. Босым ногам приятно в траве. Небо бездонно. За оградой, сверкая молнией спиц, пролетает велосипедист. Я думаю о том, о чем давно уже не думал: о любви, которой не хватает времени. Сколько раз я говорил Лизе не вытряхивать пыль в окно! Я уже не думаю о безвременной любви, мои мысли, на ходу примеряя подходящую логику… Пора за работу! Ненаписанное письмо горше, чем неотправленное.
Слуги достались нам в придачу к дому хуже некуда. Беспокойная, с большими кукольными глазами Лиза и Степан, мрачный, неопрятный увалень. Я неприхотлив, но до известного предела. Слуга должен быть слугой, с этим я умру, если позволят. И я не мог воспринимать Лизу иначе как направленное против меня оружие, инструмент чужого безумия, потрошащий мой выстраданный рассудок. Она смущала меня снисходящим сполохом на пахнущей краской лестнице, подстерегала, как колика, в длинной, извилистой кишке коридора.
Я всегда придерживался того мнения, что слуга лишен самостоятельного существования (и потому нет отбоя от желающих). Он есть лишь постольку, поскольку хозяин доволен им или недоволен. Ради его же блага слугу надо постоянно держать на виду. Отвернешься — исчез, как будто его и не было. Сам по себе он ничто, пустая абстракция. Получив приказ, оживает. Разумеется, без слуг, этих глаз и ушей, ни одно из так называемых бытовых преступлений, сотрясающих по нескольку раз на дню самый благоустроенный дом, не было бы раскрыто, но я бы не стал, вослед опытным моралистам, приписывать слугам чувства: им присуши одни только пороки. Слуга предан не тому, кто платит, а тому, кто находит ему употребление. Если б не Клара, Степан давно бы от нас ушел. Меня он откровенно презирал и выполнял мои просьбы с брезгливой иронией. Как и все слуги, приворовывал. Меня это раздражало, но брал он всякую ерунду. То вывернет лампочку, то стащит вилку, рулон туалетной бумаги, коробок спичек… Скандал начинать из-за этого казалось мне нелепым, себе дороже. Я предпочитал не замечать пропаж. Если я пытался ему выговорить, его лицо принимало такое тупое и покорное выражение, что все мои обвинения шли мимо цели. Он был готов сносить любую несправедливость. Однажды, когда я вышел из себя и накричал на него, Степан, ни слова не говоря и сохраняя выражение тупой покорности, вдруг развернулся и ушел… Признаться, я опешил. Не мог же я бежать за ним вдогонку! А если бы догнал, то что?
Думаю, поступив в слуги, Степан совершил ошибку. Из него вышел бы безупречный водитель общественного транспорта, прозектор, верстальщик, суфлер, визажист, копировальщик, репетитор, связист, монтер, фальшивомонетчик. Он не на своем месте, он несчастен. Когда я вижу его, вяло переходящего от окна к окну, чтобы прикрыть форточки ввиду приближающейся грозы, меня смаривает сонливость, как будто он аморфный посланец Морфея. Борьба за выживание в царстве теней, сохраняющих преданность сброшенным телам, безгласная речь: др-бл-щл. Возможно, он бы давно ушел, «растворился в толпе», но Клара его не отпускает, Клара, с ее неуемным желанием, чтобы в доме все было как у людей. «Не получится», — говорю я, но для нее не существует непреодолимых препятствий, в этом я убедился — на себе. И я не стану ей рассказывать о том, что, по моим наблюдениям, Степан, манкируя своими прямыми обязанностями, вырыл неподалеку от дома, в лесочке, яму (возможно, истолковав превратным образом какой-нибудь неясный намек Клары, склонной, надо сказать, общаться со слугами обиняками) и украдкой оттаскивает туда все, что плохо лежит в доме, а когда будет исчерпан перечень вещей и вещиц, думаю, примется и за сам дом (кому как не ему, медлительному крохобору, известно до последнего волоска это приблизительное строение), разберет его по щепочке, по кирпичику, пока яма не заполнится до краев, — тогда можно будет присыпать ее песком, прикрыть дерном и, вздохнув с облегчением, станцевать на ушедшем под землю доме трепака.
5
Лиза под стать. Порхает по дому, как птичка в клетке, там подберет семечко, там нагадит. На диво функциональна. Но тщетно пытаться уловить мотивы ее перемещений. Она всегда там, где по моим расчетам ее не должно в данный момент быть. Когда надо сжечь кипу компрометирующих бумаг, не дозовешься, перешла в другую ипостась, стала прозрачной, газообразной. Положение обязывает меня распускать руки, но дальше — ни-ни! Осудят, пропечатают. С маниакальностью, достойной лучшего применения, я наделяю ее атрибутами приблудной феи. То, что в Кларе донельзя реально, в шустрой девчонке исходит неуловимым душком иллюзии.
На днях, поднимаясь на второй этаж, застал ее сидящей на лестнице, босиком, туфли ступенькой выше. Одной рукой она втирала мокрый глаз, другой держалась за живот. Ногти на ногах блестели перламутром. Скупой свет сочился откуда-то сверху, пропитывая взлохмаченные волосы и стекая на плечи и грудь. Я вставал из тьмы, из бесхребетной поэзии мглы и сумерек и боялся неосторожным словом поэта спугнуть ее слезы. В сговоре со своей худшей половиной. Слезы — как музыка. У меня на то свои соображения, о которых нет необходимости знать читателю. Впрочем, читателя не существует, это миф, придуманный криминалистами,
«Что происходит?» — спросил я, глядя снизу вниз, карлик в преддверии великанши.
«Ничего», — всхлипнула, не поднимая ресниц.
Ничего не происходит — как такое возможно? Всегда везде что-то происходит, даже если никто об этом не знает. Или она имеет в виду…
«Я жду ребенка».
Эти слова с понятным подтекстом разом опрокинули меня назад в беспросветную даль романа, где рождаются, учатся, женятся, заводят связи на стороне и умирают ко всеобщему счастью, в заманчивую топь, из которой я с таким тщанием выкарабкивался, промышляя рассеянной близостью.
«От Koro? — спросил я, сохраняя сверхчеловеческое хладнокровие. — Степан?»
Она захохотала.
«Скажете тоже! Чтоб я, с этим недочеловеком?»
«Но тогда кто, кто?» — допытывался я.
Сдвинув колени и опершись руками о ступеньку, она выпрямилась и посмотрела на меня с вызовом.
«А вот этого я вам ни за что не скажу, хоть режьте! Даже если от вас, не сказала бы!»
Я смешался. Прояви я ловкость, настойчивость, беспринципность, в конце концов… Неужто кто-то посмел меня опередить? Или что-то между нами было, сплюнутое памятью? Почему-то я первым делом попытался представить место, где произошло это «ничего». В саду под яблоней, в подвале среди мешков с мукой и связок сухих грибов, в кухне на столе, сохраняющем следы разделки… Я ждал от Лизы каверз, и я их получил, как говорится, по полной программе: иди туда — не знаю куда, найди то — не знаю что. Или бессовестно лжет. Кто-то стоит за ней, и, если этот кто-то мой двойник, неполноценное отражение, я не пожалею средств, чтобы вывести его, как выводят пятно с опозоренной недержанием простыни. Лучше опростоволоситься, чем носить с умным видом дурацкий колпак. Мой ребенок? Почему бы нет. И у меня случаются плодотворные минуты беспамятства, о которых приходится сожалеть. Помнится, один такой «ребенок» у меня уже был…
Это случилось несколько лет назад. Меня попросили выступить с докладом в каком-то темном, убогом, пораженном коррупцией и преступностью городке под названием, кажется, Врынск… Тема доклада — образ больного, ворочающегося в постели. Цитаты из Orlando furioso, «Медного всадника», Der Man ohne Eigenschaften, смелые сближения, осторожные выводы. Я очень волновался. В поезде, обжигаясь приторным чаем, перечитывал подготовленный текст. Попутчик, делая вид, что спит, следил за мной из-под приспущенных век. Выступать — не мой профиль. Я создан для блаженства отступления вспять, больше всего люблю прятать концы в воду, сжигать мосты… Провинциальная аудитория, как меня предупреждали знающие люди, самая опасная. Они там только и ждут, когда ты, столичная штучка, дашь маху, ляпнешь какую-нибудь ересь, сядешь в лужу. Каждую твою оговорку будут смаковать месяцами на перекурах, в магазине, в набитом автобусе, пропалывая огород, играя в карты. Хлебом не корми, дай срезать залетного краснобая. Опасения оказались напрасны. В зале набралось всего человек десять: два пьяненьких мужичка, обнявшись, мирно посапывали в углу, юноша с хохолком, в очках, в черной рубашке со свастикой на рукаве что-то записывал, мой давешний попутчик сидел в первом ряду, вытянув ноги и сложив руки на груди. Старушка улыбалась и порывалась хлопать после каждой длинной фразы. Девушка в провисшей блузке, с кривой шеей и длинной косой, сидела неподвижно, приоткрыв рот, дыша толчками. Я кончил читать доклад, но слушатели продолжали сидеть, как будто надеялись на продолжение. И только когда я сказал: «Вопросы есть?», все встали и дружно двинулись на выход. Я должен был уехать на следующий день. В холле гостиницы, ужасной, не предполагающей у постояльцев естественных потребностей, меня ждала девушка с кривой шеей. Оказалась довольно темпераментной особой. И сообразительной: ушла, когда я еще спал. Уехал я в два часа дня, успев прогуляться по улицам под моросящим дождем, придававшим домам сносный вид. Прошло пять месяцев. И вдруг объявляется ее брат, заявляет, что сестра беременна и, если я не женюсь, он меня убьет. Месяц на размышление. Признаюсь, когда срок истек, я почувствовал себя немного не по себе. Но проходили дни, недели, а брат не появлялся. Он не появился до сих пор. Я никогда больше не был во Врынске, я зарекся выступать с докладами. Когда меня принимают за нечто реальное, с душой и телом, я начинаю злиться, строить коварные планы. Этот брат, я уверен, он продолжает бродить вокруг да около, обдумывая, как и, главное чем меня уничтожить, свести на нет, как говорят профессионалы. Перед смертью я бы задал ему только один вопрос: «Мальчик или девочка?», и спокойно умер от ран и ушибов. Сколько бы лет ни прошло со дня приснопамятного доклада, меня не интересует, что стало с результатом моих торопливо-приятных усилий, только одно — мальчик или девочка? Брат, не сдержавший своего слова, непутевый, отбившийся от рук, твоя сестра ждет, когда ты одумаешься и исполнишь свой долг…
Вечером я не удержался и выложил Кларе ошеломившую меня новость, ошметки мотылька на потной ладони. Она только поморщилась.
«Да, Лиза сказала мне, что ты на лестнице лез к ней с глупыми вопросами. Ты знаешь мое мнение. Никогда не следует опускаться ниже своего уровня».
В этом вся Клара. Она боится низости как огня.
«Но Лиза выглядела такой несчастной!»
«Разве ты не знаешь, что она лгунья, вральщица? Я уже привыкла к ее басням, твой черед не верить. Она обожает воображать себя в безвыходных ситуациях. Я давно раскусила и пропускаю мимо ушей ее жалобы, откровения, вопли о помощи: равнодушие — единственное, что может ее спасти. Слишком много времени проводит в непроветрен-ном помещении. А если уходит из дома «подышать», возвращается с очередной историей в подоле…»