Укалегон
Шрифт:
13
Пора вразрез. Остаться собой — значит остаться в прошлом, там, где меня нет и кто-то другой носит напоминающую меня личину: глаза навзрыд, надраенная лысина, вислые усики. Самосохранение — сход двойников. Нет, я не тот, за кого себя принимаю. Мне невесело в этом коллективе. Рвусь из кожи вон. Посмотрите на меня повнимательней — надеюсь, вы меня не узнали. Я говорю на языке несходства и несоответствий. Всегда последний. Для этого нужна женщина — чтобы не расстроиться, воплощая образ. Невеста, хватающая жениха за причинное место. Не устаю повторяться, но это не одно и то же. Лицо, размазанное по стене. Душа, сошедшая с рельс. Дом стоит на своем: лестница, дверь. Свет медленно гаснет, натыкаюсь на предметы вожделения. Не здесь, там. Выгодное вложение капитала в капитель (символ того-сего). И если я скажу, что это ничего не значит, никто не поверит и «никто» будет прав, как всегда. Авось сойду за умного.
«Гони их в шею!» — советовал мне Лаврецкий, сам, кстати, большой любитель засидеться до первых петухов.
«Ну
Лаврецкий привел одну из своих невольниц, которая заученно улыбалась, а потом сидела одна у окна и медленно курила. Ее звали Катя, Катенька…
«А для меня можешь сделать шпагат?»
Потупившись:
«Да, конечно».
«А сыграть на рояле?»
Согласна на все. В кухне я достал из холодильника арбуз и, сбросив ножом косточки, передал ей полумесяц и глядел, как розовые капли стекают по ее подбородку. Рассказала, что продала себя — от скуки, от разочарования. (Два самых распространенных мотива принятия решений.)
«Меня никто не любил!»
Я не поверил.
«Ну хорошо, были конечно приятели, которые клялись мне в любви, были и такие, которым я верила на слово, но уже через несколько дней я понимала, что это не та любовь, которая удержит меня в жизни, тянущей к смерти. Я хотела покончить с собой и, не откладывая, вкусить блаженства. Что там — блаженство, я ни тогда, ни сейчас не сомневаюсь. Потом мне на глаза попало объявление, я позвонила, и мне уже ничего не нужно было решать, все пошло само собой, по накатанной».
«А страшно не было?»
«Конечно, мне и сейчас страшно, но страх — чувство, более отвечающее потребности тела, чем любовь».
Ей нравилось рассказывать, не остановить — о правилах, о ритуалах, к которым невозможно привыкнуть. То, как она легко говорила, даже с какой-то гордостью…
«И ни разу не пожалела?»
«Жалела, и не раз. Бывало, сидишь одна на цепи, ошейник жмет, тело саднит, за окном голоса проходящих людей, смех, проезжают машины… Я несколько раз сбегала, и каждый раз возвращалась, зная, какие наказания ждут за побег…»
Ее рассказы будили запредельный, метафизический трепет, ощущение божественной тайны, какой-то грусти. Легко понять то, что понятно, но как понять то, что не укладывается в понятия, что вообще ни во что не укладывается?
Я предложил ей показать дом. Вскоре мы очутились в той половине, где не было комнат, одни коридоры.
«Где мы?» — спросила она.
Худенькая, косички торчком, глаза раскосые, серые.
Я честно признался, что не имею понятия. Кто зажег лампы, освещавшие наш путь, — вот что меня волновало. Коридор сужался, приходилось пробираться боком, обтирая стены, и вдруг раздвигался вширь, открывая пространство, казавшееся беспредельным. Я взял ее за руку. Она, пахнущая потной фиалкой, была слишком близка, чтобы мечтать о близости, и в то же время я с каким-то ущемленным напряжением бессознательно вымерял разделявшее нас расстояние, и каждый раз результаты подсчета не совпадали.
«Дом как дом, ничего особенного», — сказал я.
«А мне нравится. Столько бесприютных стен! Никогда не видела ничего подобного».
Вскоре после этого визита Лаврецкого убили, труп нашли по кровавому следу на ковре, на шторе, на подоконнике. Говорят, это было страшное, незабываемое зрелище из тех, о которых рассказывают потом всю жизнь и рассказ переходит по наследству детям, внукам, обрастая фантастическими подробностями. Я не был на похоронах, но позже посетил могилу. Безвестный поставил памятник: Лаврецкий, величиной с кулак, сидит на табурете, держа над собой раскрытый зонтик… Я вспомнил, что он был прекрасный игрок в шахматы, мы просиживали с ним целыми днями над доской, на которой оставалось всего четыре фигуры, как сейчас помню, у него — слон, у меня — конь. Да, от него приходилось ждать подвоха в любое время суток. Он мог ночью войти в спальню и встать у изголовья с зажженной свечой, не обращая внимания на воск, заливающий пальцы. Или вырвать украдкой несколько последних страниц из романа, который я читал. Или шепнуть на ухо моей жене какую-нибудь пошлость. Он был великий выдумщик и в то же время — плагиатор, выдавал за свои слова, сказанные лет триста назад. Он приписывал себе картины «Ночной дозор» и «Послеполуденный отдых фавна». Не стыдился говорить о себе в третьем лице. Подозреваю, что я был одним из тех, кто мешал ему идти по жизни с высоко поднятой головой. И в то же время он нуждался во врагах больше, чем в друзьях-товарищах. Он называл себя лесорубом. Когда он исчез из нашего дома, я вздохнул с облегчением. Клара часто вспоминала о нем. Ей его не хватало. «С ним не соскучишься!», «Он во всем находил смешную сторону!» Я удивлялся, как один человек может по-разному выглядеть в глазах мужа и жены. Клара прощала ему слабость к дрессированным дурехам. Узнав о его смерти, я даже не перекрестился. Мне было все равно, как, за что. Вот только Катенька исчезла из моей жизни навсегда, насовсем…
И след простыл…
14
Лапидуз. Странный этот человек посвятил всю жизнь изучению камней. Его коллекция: не в аккуратных ячейках, снабженных этикетками, а разбросанные полому камушки, невзрачные, те, которые мы каждый день пинаем, отшвыриваем, попираем. Нет драгоценностей — аметистов, сапфиров. Все серенькие, с рыжинками, пятнышками. Камень, камешек, булыжник, щебень, гравий. Он знает индивидуальность каждого — по
Я показал ему камень, брошенный в окно. Он долго рассматривал его, причмокивая, морщась. Такие камни встречаются только в двух местах — на восточной окраине Бомбея и здесь у нас, на станции Бежин луг.
Каменный век каменных век.
Лицо точно из песчаника, руки — красный гранит. Прежде чем ехать к нему, я, человек до крайности осторожный, расспросил всех, кто мог о нем хоть что-либо знать. Видевших его лично отыскать не удалось, но готовых поделиться о нем ходячими сведениями более чем достаточно. То, что приходит из вторых рук, часто точнее и выразительнее, чем сырой товар впечатлительного проныры. Удивительно, но все согласно заявляли, что человек он общительный, словоохотливый, сторонились же его только потому, что считали слишком проницательным. «Он видит насквозь» — таков был общий приговор. Да и предмет его страстного увлечения тревожил. Еще неизвестно, что бы мы увидели в нем самом, обладай мы его проницательностью! Рассказывали, что какая-то самоуверенная особа на свой страх и риск попыталась «вправить ему мозги», но он, о ужас, превратил ее в камень, маленький берилл, который носил в жилетном кармане вместе с горсткой других самоцветов, о происхождении которых можно было только догадываться. «Он и вас превратит в какой-нибудь полевой шпат, если вы будете слишком настойчивы в вопросах!» — предостерегали меня. Нрав у него тяжелый, душа неподъемная. «Только попробуйте при нем легкомысленно заговорить об игре в камешки или непочтительно отозваться о какой-нибудь породе — стыть вам навеки бесформенной глыбой!» Все эти устрашения оказались чепухой. Лапидуз встретил меня с распростертыми объятиями, как давнего знакомого, мы выпили коньячка, закусили балычком. В своих речах он и впрямь часто сворачивал на минералы и сланцы, но всегда апропо и с заметной иронией, освобождая собеседника от вынужденного соучастия. Он скорее посвящал, чем настаивал. Только раз он слегка нахмурился, когда я ненароком упомянул о небылицах, которые о нем распускают, задумчиво вынул из кармана камешек, заигравший на солнце, повертел и спрятал обратно и, точно оправдываясь, заметил, что никакая плотская радость не сравнится со счастьем наблюдать на ладони преломление света, клубок радуг. Не знаю, можно ли его слова, сказанные как бы между прочим, счесть признаком безумия. Я бы отнес их на счет проницательности. Впрочем, может быть это одно и то же. Он пожаловался на одиночество:
«Я, признаться, люблю приключения, стычки, ссоры, недоразумения. А в этой рукотворной глуши самое большое приключение — несварение желудка. Я боюсь тишины, покоя, и потому провожу здесь все дни в страхе».
«А ночи?»
«Ночью я сплю».
«И кто-то камень положил
В его протянутую руку…»
Он не прост, подумал я, ох не прост.
«Стихотворные цитаты растлевают прозу».
«Что значит этот камень?»
«Ничего не значит, это я вам как специалист говорю — nonsense чистой воды».
«Так не бывает».
«Изредка случается — при большом, значительном событии».
«Но в моей жизни нет, не было и, смею надеяться, не будет значительных событий!»
«Не зарекайтесь, особенно по поводу прошлого, ибо главные события нападают сзади».
«Вы хотите сказать, что злокозненная рука метнула этот бессмысленный камень из прошлого времени?»
«Как ученый, я ничего не утверждаю. Вы читали Плиния Старшего? Там есть все и даже больше».
Петр Лапидуз, по матери — Штейн. Говорящие имена: культура vs биология. На занятиях в школе любил стирать с доски мокрой тряпкой цифры и буквы. Учительница в гридеперлевых чулках — первая любовь. «Она сделала из меня то, что есть», — говорил он не без гордости, но пунцовея. Бросила его, как только он окончил школу. Из-за этого не смог сдать экзамены в университет, провалился. Служил в пограничных войсках, тех, что охраняют границы, проходящие внутри страны. Первый опыт камня. Откровение. Первая находка. «Подождите-ка, я вам покажу, он у меня вот здесь, в ларчике». Вначале, как всякий дилетант, любил камни с надписями, изображениями. Приподняв в поле булыжник, обнаружить на исподе «Z». Наивность. Бессловесный, безвидный камень — вот что стоит любви и труда. А не те, что подражают формой сердцу, печени, почке. Камень, не имеющий аналогий в мире сплоченных представлений, выпадающий из порядка ручных вещей, организованных бессознательным рассудком. Вещи придавлены смыслом. И вновь об учительнице. Женщина из черно-белого фильма Хичкока. Хотела убить его, как только потеряла к нему интерес. Чудом спасся, хотя предпочел бы умереть от ее руки. Он знал, что не первый и не последний, нравилось быть элементом серии, завитком в узоре. Она преподавала химию, математику, географию. Вариант: она убеждает его, как и многих до него незрелых любовников, покончить с собой. Дает склянку с ядом, приготовленным на уроке химии. В последний момент страх смерти побеждает искушения любви.