Укалегон
Шрифт:
8
Сучка, вертихвостка!
Каждый раз при встрече с Лизой, даже если встреча происходила в воспаленном воображении, Степан награждал ее новым смачным именем. Он не мог ее понять, и это вызывало необходимость вновь и вновь подыскивать для нее точное наименование. Вначале он думал, что она спит с хозяином, следил, но застать врасплох не удалось. То ли они проявляли чудеса конспирации, то ли ничего, кроме хи-хи-хи и хо-хо-хо.
Дешевка, Копилка!
Проклятый дом стоит на страже тайн, поглощает ответы. Почему же тогда она равнодушна к нему? Почему увиливает, делает вид, что не замечает намеков, огрызается, если он позволяет себе «лишнее». Девушка, не допускающая трансгрессию, на что это похоже!
Матрешка, промокашка!
Вот только сегодня лапнул за задницу, а она — хрясь! — по щеке, сучка, вертихвостка! Притворяется простушкой, дурочкой, а что кроется за этой грудастой непосредственностью, одному Богу известно. Что-то кроется, в этом он был убежден. Не шпионка ли она часом? Уж больно двулична, уж больно въедлива. Ставленница. Как-то раз он встретил Лизу на улице и увязался следом, позабыв о своих планах. Темные переулки, темные дома. Человек в черном. Что-то она ему передала. Подтвердились самые страшные догадки…
Ведьма,
И сейчас, шагая по городу, он невольно шарил глазами в толпе. Когда-нибудь она ему попадется! Он выведет ее на чистую воду. А все этот дом, будь он неладен. Недобрый, разъятый на части. Не зря матушка отговаривала поступать на службу, как будто чувствовала: «Уж лучше бы ты в морячки пошел или в таксидермисты, как твой дед…» Не послушался. Манили коридоры, комнаты, пыльные штофы в кладовой. И Лизу когда увидел, в юбочке, в декольте, губы бантиком, подумал: вот оно, жалование… А что теперь? С утра до ночи: принеси то, сделай это, да еще изволят быть недовольны. Конечно, хозяйка как хозяйка. К ней никаких претензий, баба что надо. В меру строгая, в меру капризная, да и хозяин, в общем-то, ничего, грех жаловаться. Ну зануда, ну неряха, но это в порядке вещей. Проблема в другом. Взятое по отдельности вполне сносно, даже забавно, а в сумме дает кошмар, невыносимый. Дом виноват, стены. Хочется бежать — не отпускают, липнут, тянутся. Казалось бы, вышел, идешь по улице, едешь в общественном транспорте и вдруг понимаешь, что ты все еще внутри дома. Или иначе: фланируешь, облизываясь на витрины, гуляешь по увеселительному парку, следуешь по узким, ветхим улицам, погружаясь душой в неизвестное, и вдруг, из-за угла — дом, собственной персоной, и не остается ничего другого, как войти, надеть ливрею, вернуться к обязанностям.
Падла, лахудра!
Если б у него было хоть немного дерзости… Но откуда ей взяться? И эти гвозди, торчащие отовсюду, за которые цепляются рукава! Стираешь пыль только для того, чтобы освободить место для новой пыли. Поднос, с которого норовит спрыгнуть чашка. Брошенную в самом неподходящем месте кружевную деталь женского туалета не знаешь куда убрать, и неизбежно оказывается в кармане. Пухлое письмо нестерпимо хочется раскрыть и прочесть, а после, изувеченное торопливыми пальцами, оно не влезает обратно в конверт, так что приходится выбросить от греха подальше. Руки сами тянутся к вещам, оставленным без присмотра. Каким чудесным поначалу казался дом, каким непредсказуемым: колонны, флигеля, антресоли, погреба… А сейчас это всего лишь скопище мелких препятствий, досадных извилин, скучных и банальных, как поток сознания, как автоматическое письмо. Если б этот дом, думал Степан в отчаянии, переписать несколько раз, повычеркивать длинноты и повторения, добавить красок, движения, как бы все заиграло, распустилось! Глядишь, и сюжетец бы проклюнулся. Увы, на это не хватило времени — жизнь коротка, искусство безнадежно. Распишешься в своем ничтожестве и свободен. Вот и сегодня, облапив вертлявую задницу, он хотел всего лишь восстановить в правах реальность, дать миру шанс, и пожалуйста, получил по роже. Рассуждай после этого о справедливости, о смысле, когда женщина не столько набивает себе цену (с этим еще можно было бы смириться), сколько отбивает охоту. Я один такой неудачник или все поголовно обречены? Круговая порука промашек и неловкостей из-за нежелания уступить, из страха уронить достоинство, поливалентность, кодекс чести, любовь по расчету, физиология. Знать бы, чего она хочет, но если она именно того и хочет, чтобы я не знал?
Ехидна, уховертка!
Вырвавшись из мелкопоместного ада, как он величал мой дом, Степан старался провести каждый отпущенный ему стежок времени с пользой и удовольствием, заранее продумывал план действий, схему перемещения по городу, но по злой иронии всякий раз расчет шел насмарку, стоило выйти на волю, непременно вмешивалось что-то постороннее, сбивающее с толку и уводящее наискосок, так что, как правило, возвращался он в дурном настроении, подавленный, без месячного жалования, рассеянного по городу. На этот раз он наметил зайти к старшей сестре, строго опекавшей его с детства и теперь обещающей найти более перспективное место службы, затем в кинотеатре «Вавилон» посмотреть новый фильм ужасов «Сад пыток» с несравненной Ли, потом заглянуть в maison close подешевле и облегчиться, но главное — не забыть, ибо главное легче всего забывается, — купить лотерейный билет. В лотерейном выигрыше — стерильность, чуждая грязным махинациям жизни, сующей в суп волос, тело — в постель. Там все расчислено и выверено, как на небесах. Решающий жребий. Беспорочное счастье. Найти безупречную тактику. Цифра должна всплыть сама, воплотить ничто. Сумма событий.
Дыра, бля, щель.
Улица со свернутой шеей. Киоск с вытаращенными журналами и смиренно поникшими газетами, тронутыми приятной желтизной. Толпа врассыпную от свистка. Боковая лестница, железные ступени. Мастерская пластической хирургии «О-МАЖ». Ремонт стиральных и счетных машин. Но только он зашел за угол, в план пришлось вносить коррективы. Невесть откуда появился школьный приятель Валуев, который потащил его в какую-то забубенную пивную, где, как он уверял, собираются светочи эпохи. Светочами оказались худой парень с облезлым лицом и бородатый крепыш, у которого действительно был сократовский лоб и руки, как у Гете. Говорили о несовершенстве мира вообще и нынешней политический системы в частности. Парень призывал разрушить систему. «Но как? Как?» — повторял Валуев, хлопая по колену. «Это просто, — терпеливо объяснял бородатый крепыш, — достаточно вывести из строя любой элемент системы, даже самый незначительный, чтобы все пошло к черту. Сложность в том, что система пролегает не там, где мы предполагаем, не там, где ищем». — «Короче, в чем наша вера?» От сивого табачного дыма, от жидкого, мутного пива кружилась голова. Карусель, усаженная бородатыми жовиальными дядями и похохатывающими желейными тетями. Смысл слов то совершенно ускользал, то представал со слепящей, обессиливающей ясностью. Говорили, действительно, о вещах чрезвычайно, жизненно важных. Сложных, непонятных. Степан чувствовал, его жизнь зависит от того, к какому выводу они придут совместными усилиями, пусть его вклад ограничивался почтительным молчанием. Ни в коем случае нельзя отстать. Он пытался сосредоточиться и не мог. Горох высыпался с треском из скукоженных стручков. Он мог винить только себя за то, что истина, такая близкая, разложенная по полочкам, не дается в руки. Надо сосредоточиться, но как, если слова следуют одно за другим и каждое новое слово смешает, вытесняет все
Отодвинув железную дверь, спустились в подвал. Шли, петляя в темноте. Вспыхнула лампочка, режущая глаза в кровь. Старый двугорбый диван. Желтые липкие стены сохраняют отпечаток ладони. Процарапанная цитата. Прикнопленный индеец на коне. Со всех сторон монотонный гул. Горячий воздух вытягивает пот из пор. Лежбище, нора. Напрасно переживаешь — внутренний голос, приемный демон. Отвернула кран, в таз посыпалась вода, клубясь. Стряхнула плащ, голая. Села в таз, свернув кренделем тонкие ноги и, не глядя на него, быстро намылилась. Хилые груди, ребра. Пустые раскосые глаза. Его здесь нет. Он не здесь. Пауза. Если б только она заговорила, но нет, молчание, плеск, потрескивание пузырей. Бессловесная тварь, выжимки, отруби. Мокрое место. Ко всему привычная, но я-то, извиняюсь, привередлив! Из другого теста. Пролистнул книгу — школьный учебник по астрономии с Сатурном на обложке. Запах плесени, цемента. Отершись какой-то длинной серой тряпкой, насела, пружиня раздавшимся задом, впиваясь в разинутый, как на приеме у дантиста, ужасом рот, затыкая ладонями его уши, чтобы не слышал собственного вопля. Тощая фурия, пресная бестия. Тщетно трясла, дергала, был как овощ. Не слезая с дивана, с той же тупой сосредоточенностью дотянулась до тумбочки, достала шприц, наполнила жидкостью и вколола ему в шею. Мир тотчас развернулся в орнамент, в геометрический узор, необыкновенно яркий, необыкновенно красивый. Очнулся он на лавочке на бульваре. Дул ветер, отплевываясь листвой. Сумерки. Прошел человек, зажигая на ходу сигарету. Весь вспотел, продрог. Где-то что-то болело, но несильно, приятно. От нее остались запах цемента и ржавый вкус. От нее? Что это было? Он попытался вспомнить. Вот он у сестры. Жилистая, в костюме наездницы, с выбившейся прядью, она расхаживала по комнате, щелкая каблуками, и долбила на свою излюбленную тему: «Вы, мужики, ни на что не способны…» Потом по экрану поползли кривые пятна, не складываясь в лица, даже несравненная Ли во всех позах оставалась безликой. Дверь в рай оказалась заперта, на стук никто не отозвался. И только одного он не мог вспомнить — беспроигрышное число. Голос инсинуировал: надо вернуться назад, начать день заново, чтобы на этот раз все было правильно, и не опоздать к раздаче призов. Но как? Очень просто — самоустраниться. Не я первый, не я последний. Сложить ответственность, и пусть тот, кому положено по закону, тот, кому закон не писан, исправляет. Насторожился. По улице с нарастающим грохотом катил большой черный шар. Услышан! Обрадовавшись случаю, он выбежал на мостовую, лег и свернулся так. чтобы, когда припечатает, получилось шесть или девять…
Падла, паскуда…
Тварь…
9
«Мне нравятся сложные геометрические узоры».
«А по мне, уж лучше цветочки и листики, попугаи, рыбки, паучки, чем эта усыпляющая мозгология…»
«Геометрия возбуждает, а вот ваша растительная дребедень, свальные забавы тупят. Смотришь и видишь то, что видишь, не больше. Резвые зверушки, нимфы и сатиры, расползаясь по стене, только укрепляют ее непроницаемость и непреодолимость. Уж лучше пятно, которое то прикинется медузой, то головой Леонардо. Абстракция отвечает самым темным, самым насущным желаниям».
«Господа, знаете какое у меня самое темное желание? Побыть хоть раз в чужой шкуре».
«Это можно устроить, запишите мой телефон».
«А что если каждый из нас поделится своим сокровенным?»
«Я пас».
«Почему же, Павел Иванович, боитесь?»
«Здесь дамы, и потом, знаете, в старых домах сдирают обои, надеясь разжиться царскими ассигнациями, а находят газеты с рекламой эликсира от облысения и отчетом о заседании Государственного совета».
«Проще вообще отказаться от обоев и закрасить стены краской».
«Что вы говорите! Какая ересь! Крашеная комната идеальна, чтобы в ней гадить. Сколько ни крась, стен не скрыть».
«Один мой приятель обклеил стены белой бумагой и каждый день, проснувшись, рисовал на них все, что приходит в голову, какой-нибудь значок, фигуру, или писал фразу, явившуюся во сне. Однажды он уснул и уже не проснулся. На стенах не осталось ни одного свободного места».
«Логично. Прежде чем за что-то браться, следует оценить последствия. Впрочем, если б ваш приятель не заполнял стены, ручаюсь, он скончался бы еще раньше. Смерть терпеливо ждала, когда он завершит работу».