Умение не дышать

Александер Сара

Я убегаю, прежде чем он успевает меня заметить.

До нашего дома от бухты по Маккеллен-Драйв ровно миля. Самый короткий вариант – по главной улице, а потом через кладбище, – но я никогда не срезаю путь. Пробовала – но останавливаюсь перед кладбищенскими воротами, а дальше ноги не идут.

В общем, я сворачиваю налево сразу после полицейского участка и делаю большой крюк вокруг всех оставшихся домов. Дороги расходятся – одни ведут к участкам, где дома построены недавно, другие – от них. Там стоят большие новые здания с блестящими гаражами и маленькими аккуратными эркерами. А наш дом больше похож на старые развалюхи в Роузмарки.

Таких на нашей улице осталось совсем немного.

Когда я мчусь по дорожке, отец открывает дверь. Цепляюсь ногами за разросшиеся сорняки, едва не падаю. У меня красное лицо, я тяжело дышу.

– Где ты была? – рявкает отец.

– В школе, – отвечаю я и протискиваюсь мимо него внутрь дома.

– Не ври мне.

Пробую пройти дальше, но отец оттаскивает меня назад. Лицо у него перекошено. Вокруг глаз залегли новые морщины.

– Уроки закончились час назад. Чем ты занималась?

Он шумно выдыхает через нос.

– Ничем, просто гуляла, – говорю я. – Гулять же мне не запрещается?

Отец пытливо смотрит мне в глаза и тяжело опускает руку на мое плечо:

– Ты не на берегу была?

– Нет, – отвечаю я, глядя на родинку у отца на шее.

Он же не спросил меня конкретно про бухту.

– Ты точно не принимаешь наркотики? Потому что если ты этим занимаешься…

– Ты мне делаешь больно! – жалобно ною я и вырываюсь.

Отец растерянно смотрит на дорожку, ведущую к нашему дому. Я сдерживаюсь и не спрашиваю, – а он-то, случайно, не подсел на наркоту?

* * *

Уже несколько месяцев мне не снится этот сон – может быть, даже год. Бывало, я просыпалась с таким ощущением, будто меня укачало. Тогда я приходила в родительскую спальню, забиралась на кровать и ложилась между отцом и мамой. Мама никогда не спрашивала меня, что случилось. Она не открывала глаз, но гладила меня по голове и шептала, что все хорошо и чтобы я не боялась.

Когда мне исполнилось двенадцать, отец как-то раз отправил меня в мою комнату.

– Ты слишком большая, чтобы спать с нами, Элси, – заявил он, встав с постели голый. – Если страшно, включай свет, но спи у себя.

Он думал, что я боюсь темноты! Ему и в голову не приходило, что я стремлюсь в темноту.

Глава одиннадцатая

По четвергам мама ходит к психотерапевту, которого зовут Пол. Домой она возвращается как раз в то самое время, когда мы приходим из школы. Нам не разрешается ее беспокоить. Обычно к тому времени, когда с работы приезжает отец, мама встает и успевает обновить косметику. За ужином она обычно произносит фразы типа: «Ох, глупая я старушка, опять плакала», – но позже, после того как я ухожу спать, я слышу, как она орет на отца. Говорит ему, что он бесчувственный и что пора бы уже знать: когда она говорит, что после сеансов психотерапии ей лучше, это на самом деле неправда.

Сегодня я жду целый час, прежде чем отнести ей чай. Она лежит на кровати, раскинув руки и ноги, будто тряпичная кукла. Рядом с ней старый потертый плюшевый медведь – когда-то он был моим. Мама меня не замечает, и я ставлю чай на тумбочку у кровати. Чай она никогда не пьет. Проходит какое-то время, и я выливаю остывший чай из кружки за окно, в наш заросший сад. Под окном валяется несколько разбитых кружек, но выбросила их туда не я.

Диллон и отец не так терпеливы с мамой, как я. Она говорит, что они не так горюют об Эдди,

как она, а я не знаю, правда это или нет. Может быть, отчасти правда. В одной из книжек мамы о том, как справиться с горем, я прочла, что мать всегда страдает сильнее всех остальных, потому что она выносила и родила ребенка. Правда, в этой книжке ничего не сказано про двойняшек. Как-то раз я спросила об этом Диллона, и он мне сказал, что, пожалуй, самая крепкая связь с Эдди была у меня, а еще он сказал, что, на его взгляд, читать книжки про то, как справиться с горем, глупо. Он еще сказал, что маме, вместо того чтобы читать такие книжки, было бы лучше вернуться на работу на полный день и лучше заботиться о семье. Она работает ресепшионисткой при кабинете стоматолога-хирурга три раза в неделю, а работу эту она нашла, еще когда училась в школе. Вместо того чтобы закончить школу, она стала работать, мечтая накопить денег на сапоги до колен. И когда я прошу у нее немного карманных денег, она говорит, что последним, что она купила для себя, были эти самые сапоги.

Есть одна хитрость – как незаметно уйти из дому. Нужно прижать стекло к раме, когда открываешь парадную дверь, чтобы оно не задребезжало, а потом прижать его с обратной стороны. Никто не знает, что я ушла. Я не сразу решаю, что пойду в бухту. Я просто иду по улице и вдруг начинаю вспоминать про Тэя, про то, как он курит, – так изящно. Если бы не дым, то и не заметишь, что он делает. И тут мне на память приходит мужчина, которого я увидела внутри заброшенного яхт-клуба, и женщина в серебристом гидрокостюме.

Когда я добираюсь до бухты, уже темно. Поднимаюсь по расшатанной лестнице на веранду, ступеньки скрипят. Приходится прижаться носом к стеклу окна, чтобы заглянуть внутрь. Мужчина в очках стоит, облокотившись на барную стойку, и читает газету. Его волосы чуточку тронуты сединой. Они легкие и взъерошенные. Кожа у него на щеках обвислая. Переворачивая страницы, он облизывает палец и то и дело сдвигает очки на лоб. В конце концов он отрывает взгляд от газеты. Я испуганно приседаю под окном, но на секунду опаздываю.

Дверь открывается.

– Замерзнешь тут, – говорит мужчина с улыбкой. – Если хочешь, входи.

– Мне и тут хорошо.

Он протягивает руку, чтобы помочь мне подняться, и я беру его за руку, потому что не знаю, что еще делать.

– Я как раз чай готовил.

Он уходит за стойку и наливает из чайника кипяток в две чашки. При этом с его лица не сходит улыбка, и он двигает плечами и руками так, будто слышит какую-то музыку. Я забираюсь на скользкую барную табуретку, обхватываю ногами ножки, но все равно у меня такое чувство, будто я, того и гляди, соскользну с сиденья.

– Вы хозяин? – спрашиваю я, когда мужчина шагает через зал.

– Теперь – да, – с гордостью в голосе отвечает он.

Зубы у него такие белые, что, на мой взгляд, он мог бы быть голливудским актером.

– Мы с сыном собираемся отремонтировать эту постройку и превратить ее в дайвинг-клуб. И он будет открыт для всех – любой сможет прийти сюда, выпить и закусить, но, кроме того, мы будем давать напрокат принадлежности для сноркинга и снаряжение для дайвинга, будем устраивать погружения, иногда будем давать напрокат лодки. У меня большие планы для этой маленький бухточки. Видишь вон там лодки? Несколько из них я купил. Они порядком сгнили, но я заменю часть досок, и они станут как новенькие. Мы будем готовы открыть дело примерно через месяц.