Узлы
Шрифт:
– Что ты! У тебя здорово получается. Сразу видно секретаря парторганизации. Не ошибся? Ну, вот видишь.
– Стоп! Приехали!
Отпустив машину, Мустафа свернул к неказистому дощатому бараку.
– Я живу здесь. Прошу...
Васиф протестующе поднял руки.
– Спасибо. Я как-нибудь... Я завтра зайду.
– Почему завтра?
Васиф замялся - знал, у Мустафы дети, неудобно как-то с пустыми руками. Мустафа понял.
– Оставь, не на банкет зову. Свои люди. Не зайдешь - обижусь.
Он взял его за руку и потащил
– А ну, изобретатели! Расчистить взлетное поле!
– весело скомандовал Мустафа.
Мальчик лет семи и девятилетняя девочка осторожно принялись за уборку. Планер перекочевал на одну из кроватей, а крылья вместе с утюгом - на приемник. Ни мать, ни отец не вмешивались в суету ребят. Видно, здесь умели уважать дело каждого, независимо от того, большой он или маленький. Расчистив "взлетное поле", дети с помощью матери быстро превратили его в умело сервированный стол, ничего не забыли, вплоть до салфеток, С застенчивой улыбкой входили они в комнату то с тарелками, то с вымытой зеленью. Васифа тронуло, с какой радостной готовностью помогали они матери, как исподтишка поглядывали на занятого разговором Мустафу - все ли сделано как надо, доволен ли отец...
Васиф мысленно увидел себя ровесником этого смуглого, синеглазого "изобретателя". Нет, он был другим, неловким и застенчивым. Стоило прийти гостю или незнакомому человеку, Васиф предпочитал отсиживаться в темном углу или под кроватью. Никакие уговоры не могли заставить его сесть за стол со всеми вместе. Как сердилась и смущалась мама, когда его подолгу уговаривали в гостях выпить хоть стакан чая, взять яблоко или печенье. И потом уже, будучи взрослым, он все не мог до конца избавиться от застенчивости. От людей, конечно, уже не прятался, но и сейчас далеко не всегда приходило чувство внутренней легкости, раскованности.
А здесь, в темной комнатушке Мустафы, в лукавой перестрелке ребячьих глаз, ему вдруг стало удивительно спокойно.
Схитрил Мустафа, звал просто "перекусить", а на самом деле здесь все было готово к приему дорогого гостя, "запланирован" даже шашлык из осетрины, который великолепно приготовила Наргиз.
"Наверно, Акоп предупредил", - подумал Васиф.
– Давно не ел такой рыбы. Спасибо, спасибо, хватит, - он сделал попытку отодвинуть свою тарелку, но Наргиз и слушать не стала.
Мустафа снова наполнил бокалы вином.
– Что ж, просто грешно не выпить... Такая рыба!
– Кушай, дорогой. Не хватит, сам на Куру пойду, принесу еще.
Жена рассмеялась, достала откуда-то из-за шкафа голубой сачок для ловли бабочек, протянула Мустафе:
–
Как выяснилось, в доме всегда посмеиваются над Мустафой, когда речь заходит о рыбе. На книжной полке у Мустафы хранится целая серия "методических пособий" рыбаку-любителю. На шкафу - набор удочек, накидок, даже высокие резиновые сапоги. Вот только рыба не ловится. Чем больше инструкций читает Мустафа, тем незадачливей рыбацкое его счастье.
– Один раз папа принес ма-а-аленькую рыбку!
– серьезно заметила Сона. И вытянула перед собой мизинец.
– Рыболов-теоретик!
– рассмеялась Наргиз, подвигая мужу наршараб густую острую подливу из сока граната.
А Мустафа, шлепнув по спине давящегося от смеха сына, сконфуженно пробормотал:
– Ничего. Я еще завалю вас рыбой.
Выпили, разговорились. Как ни хотелось Васифу вспоминать прошлое, не мог он отмалчиваться с Мустафой. Вкратце рассказал обо всем и не сразу заметил внимательный, настороженный взгляд за спиной приятеля.
– Дядя, - не сдержался Гюндюз, - а в Севастополе, когда вы воевали, вам орден не дали?
Мустафа с женой переглянулись, нахмурились. Васиф притянул мальчишку, обнял за острые худенькие плечи.
– Орден, говоришь?..
– У папы знаете сколько орденов? И здесь и здесь, - он хлопнул себя ладошкой в грудь.
– А у вас?
– Долго рассказывать. Нет у меня сейчас орденов! Где-то в сейфах лежат мои ордена. Но... верь мне, - он заглянул в лицо Гюндюзу, - трусом я не был.
– Иди, друг, иди, - Мустафа проводил сына за дверь, вернулся к столу. А если не ждать, пока их тебе на золотом подносе принесут? Нужно обратиться в республиканский военкомат, в Москву... Надо же что-то делать!
– Не стоит. Не буду никогда я выпрашивать награды... И не морочь себе голову моими заботами.
Васиф поднялся. Наргиз сердито дернула мужа за рукав, тот обернулся удивленно. Она опустила глаза, покраснела и как-то порывисто встала рядом с Васифом.
– Не умеем хитрить. Вы не сердитесь на Мустафу за этот разговор. Нет у него такой привычки в душу человека лезть. Просто любит вас. Ждал, много рассказывал мне про вас. Поэтому заговорил об этом... А вам больно, вижу. Я уже ему всю ногу отдавила. Он спрашивает и спрашивает. Пожалуйста, не уходите так... сразу.
Искренность ее порыва, какая-то размашистая прямота обезоружили Васифа. Отступило накатившее было чувство одиночества. Он оглянулся. Мустафа возился над патефоном. В комнате зазвучала нежная жалоба тоскующей Нигяр. Васиф поближе сел к столику с пластинками, задумался. И никто не спрашивал его больше ни о чем. Он слушал и не противился светлой грусти, проникающим в сердце зовам любви.
– Нравится?
– шепнула Наргиз.
– Очень. Сколько раз там... я мысленно слушал эту мелодию. Устанешь рубить стволы, привалишься к кедру спиной, закинешь голову. Облака за ветви цепляются. Небо чужое какое-то, серое. А где-то в тебе Нигяр поет.