В мутной воде
Шрифт:
Откланявшись начальству, Венецкий поехал к Неручному объявить ему о своем положении. Он застал приятеля за укладкой чемоданов. Матрена то и дело утирала слезы и сквозь слезы ворчала, чтобы Неручный не растерял белья.
– Венецкий... здорово!
– произнес, поднимая голову, Неручный. Видите, у нас какие дела. На войну еду, приказывают как можно скорей.
– И я тоже еду... сейчас от начальства.
– Так и вы не ушли от войны?..
– Что делать!..
– промолвил Венецкий.
Приятели сговорились ехать вместе.
– И отлично... Вот, Матренушка, и попутчик есть, а вы
– Вы все смеетесь. Конечно, поехала бы. Что мне здесь-то делать? Еще вас, пожалуй, убьют!..
– проговорила старуха, упирая передником слезы.
– Нашего брата не убивают, Матрена. Полно выть. Мы более от тифа сокращаемся. Да не войте, Матрена! Рано. За квартирой посмотрите! Привык к ней!
– усмехнулся Неручный, обращаясь к Венецкому.
В это время соседняя кухарка прибежала в квартиру доктора и объявила, что манифест вышел насчет войны.
– Ну, вот и началась, значит, нашему брату работа!
– как-то грустно заметил Неручный.
– Знаете ли что, Венецкий!
– проговорил доктор, наклоняясь к приятелю.
– Сдается мне, что не вернуться мне оттуда... Бывают такие предчувствия!
Венецкий взглянул на доктора.
Лицо его было печально, и какая-то грустная улыбка играла на губах.
– Полноте, Неручный, что за вздор!..
– И сам знаю, что вздор, а подите ж! Вот и Матрена все воет, словно пугач над домом... Вы знаете ведь поверье у нас в Малороссии?
– Мало ли поверий!
– Славная старуха эта!
– проговорил с чувством Неручный, мотнув головой на Матрену, усердно укладывавшую белье.
– За мною как за родным сыном смотрит... Пять лет вот не расставались, а теперь придется... И она одинока, и я одинок. Вот и сошлись!
– печально усмехнулся Неручный.
– Она еще призревала, когда я студентом был и нанимал у нее комнату в Дункином переулке... Бывало, ни денег, ни чаю, ни сахару, а она как будто не знает ничего этого и предложит чайку да пообедать вместе с ней... И так это деликатно, так просто... Откуда она только этой тонины набралась?.. Тоже, видно, от сиротства... Эк, опять завыла!.. Нервы только расстраивает... Лучше стану укладываться!
– проговорил доктор, как-то нервно принимаясь за прерванную работу.
Венецкий стал прощаться.
– Вечер сегодня свободны?
– спрашивал доктор.
– Нет, обещал одной старой знакомой Распольевой. На днях встретила барыня и пристала, чтобы сегодня непременно к ним. У них журфикс*. Слово взяла. Должно быть, сегодня соберется много народу... Муж - важный чиновник. Вагоны устраивает для раненых теперь...
_______________
* День недели, назначенный для приема гостей (от франц. le jour
fixe).
– Слышал... Ну, все равно, приезжайте этак часу во втором, что ли, к Палкину. Побеседуем и выпьем вместе, а?..
Неручный как-то особенно настойчиво просил Венецкого приехать, и Венецкий дал слово.
– И сам дивлюсь, что со мной делается, а если бы вы знали, Венецкий, как мне не хочется ехать туда!
– снова заговорил Неручный, провожая приятеля.
– А вы как?
– Я... Да, право, ничего особенного...
–
– уныло прошептал доктор.
– Послушайте, Неручный, вам ведь можно... Откажитесь...
– проговорил Венецкий и сам почему-то вспыхнул.
– За кого вы меня, юноша, принимаете?
– серьезно проговорил Неручный.
– Люди будут гибнуть, как собаки, а я буду лежать здесь и плевать в потолок, только потому, что у меня предчувствия скверные... Это, как говорит Матрена, даже довольно глупо!
– засмеялся Неручный, пожимая Венецкому руку.
– Смотрите же, не надуйте. Приходите!
– окликнул он еще раз приятеля на лестнице.
– У Распольевых до часу довольно наскучаетесь. Верно, там будут предаваться патриотическим восторгам да передовые статьи излагать своими словами. Что же больше публике на журфиксе делать?
Венецкий отправился к себе в меблированные комнаты, купил по дороге манифест, прочел его и сел писать матери.
Он изливал ей свое горе и в конце только написал, что едет в действующую армию и дорогою заедет к ней проститься.
II
У Распольевых Венецкий застал большое общество за чайным столом. Дамы были все в черных платьях. Сама хозяйка была очень интересна в черном фае, гладко обливавшем ее маленькую, несколько вертлявую фигурку. Она что-то доказывала, жестикулируя маленькою ручкой в кружевном рукавчике, своей соседке, в то время, когда в столовой появился молодой краснощекий офицер, смущенно озираясь в незнакомом обществе и выискивая глазами хозяйку.
– Мосье Венецкий... Наконец-то!
– приветствовала его Катерина Михайловна, пожимая ему руку.
Она очень мило поблагодарила его, что он сдержал обещание, назвала его фамилию, назвала несколько фамилий, которые он тотчас же забыл, и усадила его возле себя, обводя глазами чайный стол и заметив, что Никса в столовой не было.
– Читали, конечно, манифест?
– Читал...
– И что вы теперь скажете?
– заметила она, бросая на него смеющийся, кокетливый взгляд.
Но пока он собрался отвечать, Катерина Михайловна уже рассказывала своей соседке о том, какое впечатление произвел манифест на графиню Кудаеву.
– Старуха плакала... плакала от умиления и написала патриотическое стихотворение.
Венецкий между тем разглядывал общество. Всё были самые приличные, бесцветные лица, которые вы встретите на любом из журфиксов в обществе чиновников средней руки. Было несколько военных, несколько дам, но преобладали чиновники, гладко выбритые, приличные чиновники с бакенбардами самых разнообразных фасонов. Разговор, разумеется, шел о манифесте и о войне, но напрасно Венецкий старался подслушать хоть одно слово искреннего увлечения во всех этих беседах, хоть одно восклицание, которое не отзывалось бы банальностью передовых статей. Все было прилично и умеренно. Находили, что теперь, когда "роковое слово произнесено" (это "роковое слово" целый день отдавалось в ушах Венецкого), не время рассуждать, а время действовать; рассказывали, что во многих департаментах чиновники делали пожертвования и надеялись, что война очистит атмосферу, причем тут же передавались довольно пикантные слухи о том, как один еврей получил подряд.