В мутной воде
Шрифт:
– А я разве не хорош?..
– Да чего лучше!
– весело воскликнула Варвара Николаевна.
– Но я не смела тебе предлагать... Ведь работы много... Ты ведь ленив... Но если ты хочешь...
– А ты... хочешь этого?..
– подозрительно спросил Башутин.
Башутин уже мечтал, что можно будет обокрасть любовницу. После смерти Орефьева он рассчитывал жениться на Варваре Николаевне и перевести состояние на свое имя, но она уклонялась от разговоров на эту тему, и он не настаивал. Он брал у нее деньги, но постоянная зависимость сердила
– Кончится война, тогда мы можем завершить все свадьбой, а?..
– нежно проговорил он.
– Что говорить об этом? Зачем связывать друг друга?
– Как посмотрю, Варя, ты уж совсем разлюбила меня, а я, кажется, имею права... Ну... не буду! Вижу, что мне надо уступить место другому и ехать в Бухарест... Но мы все-таки останемся друзьями, если и не будем супругами, - говорил, смеясь, Башутин.
– Мы ведь старые друзья, и свою дружбу я дешево не продам... Ты это знаешь, Варя... Ты женщина умная...
Она хотела назвать его подлецом, он ей был в эту минуту гадок донельзя, но она сдержала себя и заметила:
– К чему нам ссориться?..
Оба помолчали. Варвара Николаевна взглянула на часы.
– Пора удалиться!..
– промолвил он, берясь за шляпу.
– И я, как опытный любовник, удаляюсь... Но только ты смотри, не забывай, Варя, что где бы я ни был, а я все буду знать. И если я рассержусь, то не пожалею никого!.. Ну, до свидания... Сегодня вечером я приеду к тебе... в последний раз... Можно?..
– Я нездорова...
– едва выговорила Варвара Николаевна.
– Ты?.. Напротив, ты сегодня такая хорошенькая... И что тебе стоит в последний раз прижать к груди своего оставляемого любовника?.. Ведь в последний раз... Я приеду!
– решительно сказал он, выходя из комнаты.
Варвара Николаевна со злобою посмотрела вслед Башутину и прошептала:
– Наконец-то я от него избавилась. Он поддался на ловушку!..
Она позвала Парашу и велела, чтобы закладывали карету. Когда вошел Привольский, Варвара Николаевна весело встретила юношу и, глядя на него, решила, что Башутин проведет у нее вечер в последний раз. Чего бы ни стоило, но она выйдет из-под власти этого человека.
В первый раз после смерти Орефьева она была весела и слушала признания Привольского, ласково глядя в глаза юноши... Майское солнце точно согрело ее сердце своими животворными лучами. Они гуляли в парке и смеялись как дети. Влюбленный юноша говорил такие нежные слова, каких она давно не слыхала.
Глава четырнадцатая
У ИСТОЧНИКА БЛАГ
На другой день во втором часу великолепный караковый рысак Борского, как вкопанный, остановился у подъезда небольшого особняка в Сергиевской улице. Борский торопливо соскочил с дрожек и вошел в подъезд. Седой благообразный швейцар в голубой ливрее встретил Василия Александровича с фамильярною почтительностью
– Давненько не изволили бывать у нас, Василий Александрович!
Борский любезно потрепал по плечу старика, вынул из бумажника красненькую ассигнацию, дал ее старику и спросил:
– Есть кто у Натальи Кириловны?
– Господин Красносельский, - отвечал швейцар, благодаря поклоном за подачку.
– Да, надо быть, скоро уйдет... Уж он около часу сидит... Вы, Василий Александрович, по делу к Наталье Кириловне?
– Да.
– В таком разе вы изволили в хороший момент попасть. Она сегодня у нас в лучшем виде. Только что депешу получила от своего!..
Борский кивнул старику за сообщение и поднялся по мраморной лестнице, уставленной бюстами и цвета-ми. На верхней площадке его встретил солидный лакей во фраке и отворил настежь двери в залу. Из белой залы с золочеными стульями Борский прошел сперва в желтую гостиную, оттуда в другую, малиновую гостиную, поменьше, и остановился. Из непритворенной двери в соседнюю комнату доносился разговор.
Борский кашлянул.
– Эй... кто там? Входите!
– проговорил из соседней комнаты резкий, несколько грубоватый женский голос.
Борский вошел в небольшую турецкую комнату.
Неслышно ступая по мягкому ковру, он подошел к полной роскошной блондинке со вздернутым носом, сочными толстыми губами и хорошо развитым бюстом. Она сидела на оттоманке, в капоте, с распущенными светло-русыми волосами, полная, белая и свежая, и лениво подняла голову при виде Борского. Она производила впечатление хорошо откормленного, роскошного, чувственного животного. На ее вульгарном лице сияло выражение сытости, довольства и наглости. Видно было, что эта женщина привыкла к роскоши, но не выросла в ней. В ее манерах сказывалось самодовольство выскочки и вульгарность добродушной прачки.
Наталья Кириловна лениво протянула Борскому полную выхоленную руку в бриллиантах для поцелуя. Борский почтительно поцеловал руку и раскланялся с высоким седым господином со звездой, сидевшим на низеньком стуле у ног Натальи Кириловны.
– Вы не знакомы?
– проговорила она.
– Красносельский! Борский!
Гости пожали друг другу руки.
– А вас, Борский, давно не видать. Где вы пропадаете? Я слышала, вы женились?
– Женился, Наталья Кириловна.
– И, говорят, ваша супруга красавица?..
Наталья Кириловна зевнула. Она не умела вести разговора. Потом, как бы вспомнив новость, она проговорила с важностью:
– Могу вас поздравить с победой, господа: вчера одержана победа под Систовом... или Систовцем... Я вечно перепутаю названия!
– добавила она, смеясь.
Гости выразили удовольствие и заметили, что победы не заставят себя ждать. Наталья Кириловна опять зевнула. Красносельский стал прощаться. Он несколько раз поцеловал руку Натальи Кириловны и заметил:
– Так когда же прикажете заехать?