В мутной воде
Шрифт:
– Приезжайте завтра... Я приготовлю письмо... До свидания... Очень рада, что ваше дело скоро устроилось, очень рада... Да смотрите, пришлите мне из Болгарии костюм болгарский... Говорят, красивый...
Красносельский еще раз поцеловал руку, рассыпался в благодарностях за добрую помощь и обещал прислать костюм немедленно.
– Вы в нем, Наталья Кириловна, будете просто восхитительны!
– добавил он.
– А вот посмотрю... Смотрите же, завтра... Я и посылочку приготовлю!
Красносельский ушел.
– А вас, дорогой Василий Александрович, я не могу порадовать... Я вчера получила письмо, что подряд, о котором вы хлопотали, на
Борский чуть не привскочил на стуле.
– Кому?..
– Какому-то Иваницкому... За него барон Зек хлопотал... Говорят, Иваницкий подставное лицо и будто это Орефьева все дело ведет... Вы не сердитесь... Я тут ни при чем... Придумайте что-нибудь другое!.. Вы знаете, я для вас всегда готова просить!
Борский слушал я не слышал, что говорит эта женщина. Он ехал вполне уверенный, что дело за ним, и вдруг оказывается, что его предупредили. Он помнил только, что надо платить, сроки близки и что ему грозит банкротство.
– Это вас беспокоит, Борский... Да вы не унывайте. Придумайте что-нибудь другое... Теперь наша армия нуждается в честных людях...
Наталья Кириловна проговорила эти слова с особенною торжественностью и затем спросила:
– А уж скоро на дачу надо... Вы куда?
– В Царское...
– А я в деревню поеду... В деревне хорошо...
– Вы скоро едете?..
– Нет еще... В июне, не раньше... Знаете ли, Борский, я люблю деревню... Конечно, теперь не будет того покоя... Война... убитые, но вообще в деревне прелесть... У меня там купанье какое!
"Черт мне в твоей деревне!" - думал Борский, слушая ленивую болтовню Натальи Кириловны.
– Вы, Борский, приезжайте ко мне в деревню... Только ухаживать не смейте... Рассержусь!
– усмехнулась Наталья Кириловна, потягиваясь на оттоманке, словно объевшийся кот.
– За мной Игренев вздумал ухаживать, так ему досталось, бедному...
Борский хотел было спросить Наталью Кириловну, как это барон Зек успел обладить дело, но в комнату вошел молодой кавалерист и поднес Наталье Кириловне крошечную обезьяну.
– Только что на биржу привезли, Наталья Кириловна!
– воскликнул офицер, подавая маленького зверька.
– Ах, какая прелесть!.. Спасибо вам, Аладьин. Целуйте руку!
Она занялась обезьяной, послала офицера за молоком, целовала маленького зверька, положила его себе на грудь и совсем забыла о Борском.
– Да куда вы, Борский?
– заметила она, когда Борский поднимался. Посмотрите, что за прелесть... Сейчас мы ему сливок дадим... Да что же Аладьин так долго! Аладьин, Аладьин!
– крикнула она нетерпеливо.
Вошел офицер с блюдечком сливок. Началось кормление. Наталья Кириловна щекотала зверька и весело смеялась. Забава ей понравилась.
– Ну, прощайте... Гадкий! И посидеть со мною не хочет!
– капризно проговорила Наталья Кириловна.
– За это вот не дам вам руки!
Однако Борский все-таки взял руку, поцеловал ее и просил позволения побывать у ней на днях.
"Черт бы побрал эту обезьяну. От нее теперь никакого толку не добьешься!" - думал он, спускаясь по лестнице угрюмый.
"Теперь этот офицер, пожалуй, за обезьяну в фавор попадет!" усмехнулся Борский, надевая пальто.
Швейцар заметил недовольное лицо Борского и не пожелал, как это обыкновенно делалось, счастливого успеха, а молча подал пальто и проводил Борского до дрожек.
– Куда прикажете?
– спросил кучер.
– Домой!
– сердито проговорил Василий Александрович
Глава пятнадцатая
АМЕРИКАНЕЦ-СПАСИТЕЛЬ
Скверную неделю переживал Борский. Кредиторы осаждали его, и нужна была вся его выдержка, чтобы не выдать положения, в котором он находился. Он всем объяснял, что на днях получит большое дело, и переписывал векселя, приписывая огромные комиссионные проценты. В доме не было ни гроша денег, и Борский принужден был занимать маленькие суммы на домашние расходы. Никто, разумеется, и не подозревал, что "миллионер" Борский находится в таком положении. Все шло в доме обычным порядком; только по утрам в кабинет к Борскому являлись какие-то темные личности, да сам Борский, оставаясь один, был не в духе и раздражителен до последней степени.
Елена ничего не знала, но чувствовала, что делается что-то неладное. Никогда она не видала Борского таким мрачным, раздражительным и вспыльчивым, как в эти дни. Он по целым дням не выходил из кабинета, а за завтраком и обедом обыкновенно молчал, почти не прикасаясь к кушаньям. Елена смотрела на мужа, но спрашивать его не решалась. Она и сама была не весела и с трепетом просматривала в газетах списки раненых и убитых. Последние дни муж и жена только и встречались в столозой. Борский просиживал до глубокой ночи в кабинете и мрачно ходил по комнате, придумывая найти выход из своего отчаянного положения. Со всех сторон он получал неутешительные известия. А платежи срочные были близки, и платить было нечем. Перед ним уже виднелся конец его блестящей карьеры дельца и впереди - банкротство, разорение, ненависть всех потерпевших лиц. Он судорожно схватывался за револьвер. Он не желал видеть все эти озлобленные, насмешливые лица. Самолюбие его не могло вынести ни молчаливого укора в глазах жены, ни перспективы сделаться посмешищем города... "Нет... Нет! Уже лучше разом покончить, а там пусть говорят... Мне будет все равно!" - говорил он сам себе...
"Должно же наконец счастье повернуться в мою сторону!
– думал он. Нельзя же, чтобы неудачи преследовали меня!"
И снова надежда закрадывалась ему в сердце. Он откладывал револьвер в сторону, и планы роились в измученной голове...
Однажды за обедом Борский был так бледен, что Елене стало жаль мужа, и она ласково спросила:
– Ты нездоров... Не нужно ли доктора?
– Доктора? Нет, не нужно!
– сухо ответил он.
Она умолкла. Что могла она сказать человеку, которого она не любила? Она не раз подходила к дверям его кабинета, но отходила назад и горько задумывалась, сидя в своем изящном будуаре. Над домом словно повисла какая-то гроза, и все в доме чувствовали это. Даже на лицах прислуги заметны были сдержанность и серьезность... Какою-то могильною тишиной веяло от всех этих парадных комнат, и Елена часто уезжала из дома к отцу, но, по обыкновению, ничего не рассказывала старику из боязни огорчить его, а терпеливо выслушивала его военные планы. С матерью она ничего не говорила, да мать и редко видалась с ней. Она была одним из деятельных членов "Красного Креста" и по целым дням не бывала дома, таская за собою румяного юношу, дальнего родственника, жившего у Чепелевых под именем племянника. Старик Чепелев смотрел на все сквозь пальцы и не показывал вида, что подозревает о каких бы то ни было отношениях своей жены к подростку. Он только брезгливо сторонился от них и проводил время в кабинете.