В мутной воде
Шрифт:
– О, это было великолепно! Это у нас только возможно!
– заранее негодовал какой-то приличный молодой человек, желая заинтересовать своим рассказом общество.
– Я знаю об этом из самых верных источников! прибавил он, подчеркивая эти "верные источники".
– Приезжает сюда один из героев и прямо к Наталье Кириловне... Она как-то устроила это дело и, говорят, взяла за это дело ни более ни менее, как... (рассказчик сделал паузу) как триста тысяч!
Эта цифра, произнесенная с таким выражением, с каким обжора говорит о любимом кушанье, оживила на минуту общество. Все взгляды устремлены были
Тем не менее все, разумеется, сочли долгом выразить по этому поводу свое соболезнование, что у нас это возможно и что бедные солдаты, пожалуй, будут страдать.
"Оставили бы в покое хоть солдат!" - подумал Венецкий, слушая все эти разговоры.
Рассказ о трехстах тысячах вызвал подобные же рассказы. Один пожилой господин с седыми бакенбардами, с необходимыми оговорками и несколько понизив тон, рассказал таинственную историю о том, как другой известный подрядчик устроил дело и сколько он за это заплатил нескольким лицам, которые помогли ему.
Снова общее соболезнование, что "у нас возможны такие дела", и снова Венецкому показалась глубина лицемерия за всеми этими либеральными возгласами.
– Все это изменится... Война очистит атмосферу... О, она непременно изменит наши нравы!
– либеральничал молодой человек, первый рассказавший историю о трехстах тысячах и потому чувствовавший себя некоторым образом героем журфикса.
– Освобождая наших братьев, мы, конечно, освободимся и сами от наших пороков...
Катерина Михайловна зааплодировала этой тираде и попросила гостей перейти в гостиную.
– А что же вы, Алексей Алексеевич, такой угрюмый?.. Что с вами? проговорила она, понижая голос.
– Уж не влюбились ли вы, а?..
Венецкий вспыхнул до ушей, и Катерина Михайловна, усадив его возле себя, уж предвкушала удовольствие быть поверенной тайны сердца, чтоб иметь право утешить этого "неопытного юношу", но юноша как-то односложно отвечал на ее вопросы.
– Вы приезжайте ко мне запросто... Знаете ли, утром, Венецкий... У вас здесь никого нет, а я женщина немолодая, и если у вас горе, скажите его мне... Мы, женщины, умеем обращаться с чужим горем...
Она проговорила эти слова участливо и снова взглянула на Венецкого как-то так странно, что Венецкий отодвинулся и заметил:
– Я скоро еду на войну.
– Вы? Да ведь вы не хотели.
– Назначили...
– О бедный юноша!
– прошептала Катерина Михайловна и пожалела, что с юношей нельзя будет пококетничать.
– И скоро едете?
– Через три дня.
– Вы заедете проститься, и мы еще с вами поговорим, а теперь, извините, я вас оставлю... Надо занимать скучных гостей...
Венецкий прошел в кабинет, поздоровался с Распольевым, игравшим в карты, послушал и в кабинете все те же речи о сорванных взятках, о бедных солдатах и о том, что война очистит атмосферу, и уехал в первом часу, дав слово Катерине Михайловне непременно заехать к ней проститься.
Когда он приехал к Палкину я вошел в общую комнату, то застал Неручного, мрачно сидевшего за бутылкой пива...
Глава одиннадцатая
АЛЧУЩИЕ
По соседству за отдельным
– Субъекты любопытные!
– обронил доктор, указывая глазами на соседей.
– И какие патриоты!
– Да... Ты брат, Бакшеев, счастливая скотина. Этакое место получил... Ведь там все золотом. Зо-ло-том!
– говорил, заливаясь громким хохотом, статский господин, с каким-то особенным выражением произнося слово "золотом".
Венецкий взглянул на господина. Плотная фигура, красное энергичное лицо, длинные усы, эспаньолка и пара маленьких юрких глазок, бегавших беспокойно с предмета на предмет, не представляли большой привлекательности.
– Ну, уж ты, Дашкевич, и расписал!
– кокетничал господин лет сорока, с пухлым, самым обыкновенным лицом, наливая стаканы.
– Не Голконда* какая-нибудь. Тоже, пожалуй, и кровь придется проливать. Мало ли там разных башибузуков.
_______________
* Развалины города и крепость в Гайдерабаде в Индии; всемирную
известность Голконда приобрела своими алмазами. Слово это
употребляется теперь как синоним неисчерпаемой сокровищницы.
– Ха-ха-ха!.. Ты мне, интендант, сказок-то не рассказывай... Я сам сербскую кампанию делал и с Мак-Клюром организовал кавалерию этим подлецам. Я этих башибузуков знаю не хуже, чем тебя... Зачем тебе к ним идти?.. Ты сзади... И ведь все золотом. Зо-ло-том... Ведь вот справедливость!.. Я - благородный человек, пострадал за правду, до сих пор рана вот тут (усатый господин хлопнул по своей ноге со всей силы) говорит о себе, и вместо благодарности - под суд, а ты, интендантская крыса, будешь все золотом... Золотом... Товарищ!
– воскликнул вдруг он, обращаясь к Венецкому.
– Скажите, где же правда?
С этими словами он поднялся и подошел к Венецкому.
– Позвольте познакомиться... Отставной ротмистр Дашкевич... Верно, слышали. У князя Милана кавалерией командовал, а теперь на подножном корму, как будто вроде капитана Копейкина*.
_______________
* Во второй части "Мертвых душ" Гоголь рассказывает о капитане
Копейкине, который потерял на войне руку и ногу и, не имея никаких
средств для существования, тщетно добивался пенсии.
Через несколько времени оба эти господина придвинулись к нашим приятелям и настоятельно просили выпить в честь войны. Неручный весело смеялся, слушан пьяный лепет этих двух господ, и спросил:
– А отчего, ротмистр, вы пострадали?
– Самое пустое дело... Так, глупости одни, а подите ж...
– Он с подъемными не так распорядился!
– хихикнул интендант, подмигивая как-то скверно глазом.
– Молчи!.. Не в подъемных тут дело, а тут дело чести... Выслушайте, господа, и скажите, нарушил ли я честь. Служил я в драгунах, но на Кавказе надоело, - все Кавказ да Кавказ, - и подал я перевод на Амур. Перевели, выдали, как следует, подъемные, двойные прогоны... Я собрался было ехать и доехал до Москвы, но в Москве застрял...