В никуда
Шрифт:
– Выбрасывай змей наружу! – крикнула Сьюзан.
– Здесь нет змей. Но будь осторожна – не касайся стен.
Она протиснулась в дот и встала рядом.
– Уф! Ну и вонь!
– Мы поддерживали огневые точки в идеальной чистоте. Но с семьдесят пятого года сюда никто не заходил.
Тусклый свет проникал сквозь бойницы, и я все время поводил лучом, чтобы не коснуться чего-нибудь совсем нежелательного.
– Ну, так где твое имя? – спросила Сьюзан.
Я медленно посветил фонариком по круглым стенам и задержал лучик на группе имен. Подошел ближе, увертываясь от пауков, и подкрутил линзу. Луч уперся
– Смотри, здесь четыре имени и под ними что-то написано, – сказала Сьюзан.
– Написано, как здесь хреново.
– Нет. – Она подошла поближе и прочитала по-французски: "Les quatre amis, les ames perdues – четыре друга, пропащие души".
Я переместил луч дальше.
– Сэл Лонго. Служил в моем отделении. Убит в долине Ашау. Невероятно...
Нашлось и мое имя, выведенное на бетоне острием консервной открывалки. Буквы под плесенью были едва различимы: "Пол Бреннер" – и дата: "11 января 1968 г.".
Сьюзан долго смотрела на кончик луча фонарика и наконец проговорила:
– Удивительно.
– Лучше здесь, чем на Стене в Вашингтоне, – буркнул я и повел фонарем.
Вот еще несколько имен. Некоторые я узнал, другие – нет. Кто-то нацарапал пронзенное стрелой сердце и написал: "Энди и Барбара – навсегда". Если это был Энди Холл, то "навсегда" наступило для него в мае 68-го, тоже в долине Ашау. Моя четвертая рота за три недели перестала быть боеспособной единицей, и почти все оставшиеся в живых получили очередную нашивку на рукав, что в армии именуется быстрым продвижением в боевых условиях, а мы звали кровавыми нашивками.
Я взял Сьюзан за руку и повел к выходу. Мы еще постояли под хмурым небом.
– Никак не могу поверить, – проговорила она. – Твое имя написано почти тридцать лет назад... и еще те французы... печально... мурашки по коже... ведь многие из них не вернулись с войны.
Я кивнул.
Мы возвратились к машине и поехали дальше по Безрадостной улице.
С левой стороны промелькнула взлетная полоса, и я вспомнил, что это аэропорт Куангчи, где базировались маленькие разведывательные самолеты и машины-корректировщики. Полоса давно не использовалась, и сквозь бетон проросла трава. Контрольная вышка и стоявшая справа от полосы громоздкая французская наблюдательная башня исчезли. Я вспомнил, что такими башнями были утыканы все окрестности, но теперь не видел ни одной. Исчезли все бросающиеся в глаза объекты, которые я помнил: школы, церкви, пагоды, французские и американские укрепления.
– Этот район был опустошен во время пасхального наступления семьдесят второго года и окончательно разорен в семьдесят пятом году, – объяснил я Сьюзан.
– А твой дот уцелел, – отозвалась она.
– Надо было в нем коротать всю войну.
Впереди с левой стороны дороги показалось массивное бетонное здание. Его пощадили бомбы и артиллерия – кровля осталась
– Боже, посмотри на этот дом! – воскликнула Сьюзан.
– Буддийская высшая школа.
Военная руина покорила ее своим видом, и она сделала несколько снимков.
– В окрестностях Сайгона нет ничего подобного. А что это там? Танк!
За буддийской школой стоял огромный "М-48". Оливковая краска даже после тридцати лет казалась вполне приличной. Где бы достать такую, чтобы покрасить снаружи дом?
Сьюзан попросила Лока остановиться и повернулась ко мне:
– Иди сядь на танк.
– Иди сама, – ответил я. – Я вдоволь насиделся на танках.
Она выпрыгнула из машины и проворно забралась на высокую корму. Спортивная девушка, отметил я про себя. И лазает живо, как сорванец.
Сьюзан уселась на башне и скрестила ноги. Я сфотографировал ее и заметил:
– Хорошо, если бы все экипажи выглядели так, как ты.
Она помахала рукой, и я сделал несколько новых снимков: Сьюзан позировала стоя, сидя, распластавшись на броне.
Когда мы снова двинулись в путь, я показал вперед, где примерно в пяти километрах над равниной вставали невысокие холмы.
– Я был там в январе, когда началось новогоднее наступление. Мы сооружали очередную огневую позицию и заметили нечто такое, что приняли за фейерверк. Но вскоре поняли, что это не шутки. Радио сообщило, что город Куангчи подвергся атаке противника. Мы были приведены в полную боевую готовность. А в это время поступали сводки, что Куангчи и Хюэ заняты северовьетнамской армией и осажден штаб нашей бригады, который располагался на окраине Куангчи и назывался районом высадки Бетти.
Я оглянулся по сторонам.
– Наш главный лагерь назывался районом высадки Шарон и был где-то здесь, но я не вижу никаких его следов. – Я посмотрел в сторону холмов. – Вот здесь я и отметил Тет шестьдесят восьмого, года Обезьяны. – И добавил: – Год получился невезучим. Для всех.
– Нынешний год будет намного лучше, – улыбнулась Сьюзан.
Мы забрались в "РАВ" и поехали дальше.
Через сотню метров Лок свернул с шоссе № 1 налево, на двухполосную дорогу, которая, как я помнил, шла мимо железнодорожного вокзала и примерно через милю приводила в Куангчи. Дорогу окаймляли хилые кустики, попадались окруженные огородиками тростниковые хижины. А из деревьев не было ни одного старше 72-го года.
– Вдоль этой дороги стояли торговцы, которые продавали солдатам всякие вещицы, – сказал я Сьюзан.
– Какие, например?
– Главным образом те, что до этого стянули у нас.
Лок остановил машину и обернулся к нам.
– Он говорит, – перевела Сьюзан, – что Куангчи и городская цитадель были здесь, где-то слева.
Я повернулся, куда он указывал, но там ничего не было, кроме развалюх, бамбуковых заборов, овощных посадок и цыплят.
– Он считает, – продолжала Сьюзан, – что сохранился крепостной ров. Кто-нибудь из деревенских может нам показать.