В постели с врагом
Шрифт:
«Не думай о неприятностях», но она думала о том Лете. Она всегда думала об этом лете с большой буквы Засыпая в доме доктора Ченнинг, она часто вспоминала запах клевера. Тучи клубились над красными амбарами. Соленое августовское солнце снова обрушивалось на нее. Запах солнца из того Лета она ощущала в детских волосах. Засыпая, она чувствовала, что Джерри с ней, и ее простыни пахли в темноте облаками.
После больницы она сможет побыть дома. Везде будут валяться игрушки и грязная одежда, а мама будет выглядеть бледной и хронически усталой. Эл сможет немного помочь ей разобраться в этом беспорядке, прежде чем она вернется к занятиям. Она приласкает кого-нибудь из младшеньких,
Нежность охватила ее. Она физически чувствовала ее При виде Джерри, склонившегося над счетами ночью в мотеле, она ощущала то же. Его жена появлялась из трейлера и кричала ему что-то. От нее всегда пахло виски, а Эл охватывала нежность, когда она видела редеющие волосы у него на макушке, глубокие складки на лбу, темные пятна под мышками у него на рубашке.
Среди египетских иероглифов постоянно встречались маленькие пухлые птички, львы, присевшие перед прыжком. Эл перерисовала их в свою тетрадь, и теперь они следили за ней. Джерри ничего не хотел знать о ее чувствах. Когда она упоминала об этом, он прерывал ее неприличными шутками. Закончив заниматься с ней любовью, он говорил, что это чрезвычайно хорошо для его здоровья, совсем как те упражнения, которыми он занимался позади мотеля, поднимая тяжести. Он говорил, что они просто хорошие друзья и у них все складывается так здорово.
Кто-то за полкой с журналами уронил книгу. Это разбудило ее маленького. Он сильно толкнул ножкой, как ей показалось. Она осторожно потерла то место, где нерожденный Эм выставил коленку, а может, локоток.
«Эл и Эм» — это была их с младенцем шутка. Когда он начал толкаться, они проходили Макиавелли. Она решила назвать его Мак или Рен, т.е сокращенно от Ренессанс, потому что он был такой маленький и трепыхался слабо, как птичка. Но потом она стала звать его Эм, т.е Эмбрион. Он был с ней днем и ночью никому не видимый, но живой, прячущийся под свитером или старым плащом. Окружающие могли заметить только, что толстая девушка еще больше растолстела. Даже ее мама ничего не поняла и сказала только, что неплохо бы Элен сесть на диету. Когда Элен наблюдала за танцующими студентами, он начинал топать ножкой. Он был неравнодушен к ритму, этот маленький невидимка.
Когда тете Марселе позвонят из больницы, на длинном желтом лице не отразится ничего. Ей и в голову не придет возразить: «Я не знаю никакой Элен Дельстром», потому что Дельстром была ее девичья фамилия. Она сообразит, что речь идет об Элен, и почему Элен не назвала свою собственную фамилию. Она сама говорила, что всегда должна была делать все возможное, чтобы «сохранить честь семьи».
Конечно, она ответит, что рада услышать об Элен Дельстром. Конечно, она навестит ее, как только сможет это сделать. А потом она отправится на ферму, отзовет ее мать в сторону и холодно скажет ей, что еще одна ее ошибка, похоже, возвращается к ней, и Элен, по-видимому, собирается рожать в больнице в Ватерлоо. Она полагает, что теперь доброй старой тете Марселе придется взять на себя все хлопоты, потому что нельзя же оставить ферму и всех этих детишек, которых они сочли возможным завести.
Неподалеку от Эл студент задремал, положив голову на руки. Его затылок и шея были еще совсем мальчишечьими. Когда-нибудь и Эм будет таким же. Тетя Марсела устроит все с усыновлением, да и сама Эл найдет у нее пристанище. Она уж сделает так, что никто ни в университете, ни по соседству, ни ее отец ничего не заподозрят. Энн Олсон, одна из
Эл перевернула последнюю страничку своих записей по Египту. Когда-нибудь тетя Марсела заглянет в школу, где станет преподавать Эл. Дети будут шуметь и возиться со своими столами, солнечные лучи будут падать из окон на прилизанные головки и на непокорные кудряшки, на аквариум и ряды книг. Эл будет сидеть за столом, переводя взгляд с одного ученика на другого, зная, что нужно каждому из них. Она попросит тетю Марселу присесть и подождать.
За окнами библиотеки по-прежнему лил дождь. На подлокотнике кресла было выцарапано сердце с чужими инициалами. Она закрыла глаза, пытаясь представить, как будет сидеть здесь же через месяц. Эм уже не будет с ней. Он будет уже чужой, не ее ребенок.
На ней будет ее старый черный жакет, и она снова будет одна, как и все остальные.
Эл наклонилась и приклеила жвачку снизу к сиденью кресла, там, где подлокотник был привернут шурупами. Когда она вернется сюда в сентябре, это будет как послание от «Эл и Эм» тому пустому существу, которым она станет.
20
На рассвете следующего дня Сейра пела, надевая парик. Синяки на ногах уже пожелтели. Она пообещала себе, что, когда они пройдут окончательно, она купит себе шорты и рубашку с короткими рукавами.
Она бежала по Мейн-стрит. «Когда я приехала сюда, — рассказывала миссис Неппер, — вязы на Мейн-стрит образовывали настоящий зеленый туннель, который тянулся на мили. Ветви переплетались, и получался самый настоящий зеленый туннель».
Сейра уже не воспринимала город как чужой. Новые деревья пустили корни и стояли твердо так же, как она, Лора Прей, которая стирала простыни и ночные рубашки доктора Ченнинг, готовила ей обеды и ужины, подкладывала судно, переворачивала ее в постели и читала ей Генри Джеймса.
Сейра бежала мимо университетского городка, почти беззвучно пересекая один за другим островки света. Десять тысяч студентов еще спали. Модернистский фонтан перед учебным центром обрушивал водяную завесу и, кроме шума падающей воды, ничто больше не нарушало тишину. Кролики перебегали ей дорогу. Она чувствовала аромат петуний на высоких клумбах. Мишени для лучников, казалось, присели в ряд, возле электростанции поблескивал пруд.
Когда она вернулась и пошла в душ, в окнах Бена еще не горел свет. Синяки на груди и руках почти прошли. Сбросив одежду, она дремала в постели, и телефонный звонок испугал ее.
— Я вот что вам скажу, — заговорил Бен ей в ухо, — приходите завтракать. Тем же путем, через сирень, приглашаю.
Губы Сейры сами сложились, чтобы сказать нет, но она не произнесла этого. Приглашение Бена было таким легким и непринужденным. Он сохранял дистанцию и не задавал вопросов.
Солнце встало. Она надела рубашку и джинсы. Хорошо, что существует туннель в зарослях сирени. Кроме того, она научилась закрывать свою заднюю дверь без скрипа.
Бен жарил яичницу на своей забавной старой плите. Он был уже готов идти на работу. К брюкам и рубашке с короткими рукавами прибавился галстук. Он выглядел по-другому старше, деловой мужчина, молодой профессор. Если бы только не передник.