Ведьмин Сын
Шрифт:
Иронично, мне стало лучше, как только я сбежал из дому.
Сижу в баре, разглядывая рокс с белым русским, завтра я, наконец, увижу её в последний раз. Дома большой горный лев с голубыми как небо глазами в вербальном вольере производил экзорцизм над питерской птицей неустановленного вида… завтра всё начнется утром.
А сейчас молодой певец оперы, скрючившись над своим шотом, предлагает мне написать сценарий сказки про борщевик. От забавности ситуации сводит зубы.
Я еду в машине, к ноге прижимается
За окном мелькают улицы, а я всё думаю, что когда вошёл первым в тёмненькое помещение морга и подошёл к гробу, подумал, что это лежит чужая покойница, а наша очередь ещё не пришла. Я её не узнал. Тусклый свет, неуместный макияж, слегка съехавшая челюсть, дурацкий платок… я её не узнал…
Я рассматривал помятый одуванчик, торчащий в гордом одиночестве из трещины между плитками, когда меня позвали. Люди меня не тревожили, сразу после принесения сожалений и приветствий отступали, понимание – это приятно. А тут дёрнули – пришлось идти вместе с агентом, человеком сухого лица и профессиональной скорби, в небольшое зданьице неподалеку. Я был там уже несколько раз в прошлые годы – быстрое оформление бумаг и покупка урны.
За дверью всё переменилось – странно, когда это крематории стали подрезать дизайн у банков. Турникеты, номерок в электронной очереди, белый зал с полузакрытым кубовидными ячейками, какой-то дурацкий лепет служительницы, касающийся модельного ряда… шоурум, всё, что стоит на полках – мерзкая безвкусица, взял что-то, на что можно было смотреть без внутреннего содрогания, лишь бы побыстрее выйти…
Я стоял в большом зале, за стеклянной стеной напротив меня раскинулся вид на кладбищенский лес. Я слушал тот нелепый казённый бред, который вынуждены нести профессиональные служители смерти в нашем государстве. Насколько было бы проще, если бы они были освобождены от подобных мытарств. Объявили последние слова, от МГУ, от учеников, от родственников…люди стали проходить и прощаться – я всё ещё пытался не смотреть на гроб, рассматривая лес, лишь временами смотря, кто подходит прощаться. Отец исполнил воинское прощание, прижав кулак к солнечному сплетению с поклоном, сестры гладила ее руки, какие-то малознакомые мне люди заливались слезами. Я ждал.
Когда почти все прошли, я подошёл к гробу. Цветы, цветы, цветы… из-под моря цветов выглядывало восковое лицо, подкрашенное, подправленное в попытке быть лучше, чем есть смерть. Внутри что-то перекатывалось, но так и не вырвалось. Склоняясь к холодному лбу, я пообещал, что напишу об этом. Пробью тот потолок из мутного вулканического стекла, кромкой повисший над моим сознанием, и расскажу о том, как я целовал маму в холодный лоб.
Моя тётушка, доктор психологии, преподающий в основном в германских университетах, нежно мне улыбнулась. В её глазах висела зыбкая тень лёгкой неадекватности.
Лишь позже я узнал, что она не поверила, что хоронит мою мать. Для неё в гробу лежал кто-то чужой, кто-то другой, не имеющий отношения к великим сестрам, там не мог лежать человек, который держал на руках целый мир, провожающий его, но почему-то, все те люди, что стояли вокруг, делали вид, что всё идёт нормально. Воспитание, вот что отличает людей от скотов, даже видя неправоту окружающих, она снисходительно сдержалась, похороны сестры – не место для
Несколько зачёркнутых слов, мешанина из фраз, видимо, я был уже слишком пьян и обессилен для того, чтобы выражать мысли.
Про вчера. Достаточно того, что ночью я был не один. Меня обнимала моя Тьма, прижимаясь и спокойно дыша в шею. Разойтись у нас всё же не вышло, да и как разойдёшься с человеком, который помнит за тебя, что было в ту ночь, такое может выйти, когда тебе двадцать.
«Вроде вышло и когда не двадцать, а «почему?» – это скорее вопрос к тебе, а не к юной особе», – подумалось мне. Бутылка водки обмелела, глаза пощипывало, слёзы тут вряд ли были при чём, скорее сигаретный дым, повисший коромыслом на кухне, и всё мной выпитое. Встав из-за стола, я почувствовал, что меня повело в сторону. С чтением пора заканчивать, мало того, что несколько страниц текста заставили меня выпить почти всю бутыль, так ещё и перечитывать из-за почерка приходится по нескольку раз. Шагнул в сторону чайника и подвернул внезапно затёкшую ногу, которая не захотела развернуться стопой к полу, чуть не упав, я успел схватиться за холодильник. Что ж, с выпивкой и едой стоит закончить, хотя… я вернулся к столу, взял блокнот в щепотку и на быстрой перемотке перелистнул страницы, все последующие записи были разбросаны и скоротечны… ещё сколько-то прочесть можно, а еда, еда для слабаков. Забрав бутылку с собой, я, покачиваясь, двинулся в сторону спальни, где и продолжил чтение.
Порывы ветра ворошили людям волосы, в посеревшей толпе, залезшей в тёплые балахоны и кофты, я различил пару фигур в пальто – лето мёрзло и ёжилось под затянутым грязными струпьями облаков, небом. Из наушников, повисших на моей шее, летели полуразличимые строчки Сруба:
Так пляшет смерть на седых лугах
Под черной луною с косой в руках
Сквозь тень лесов, да туманов сеть
Мы боимся смотреть как пляшет смерть
Я шёл по аллее из кипарисов, неся в рюкзаке, привычному к звону бутылок и углам ноутбука, увесистую урну, изготовленную из зелёного змеевика с ужасной золочёной розочкой в оформлении, от которой свело бы скулы любому, кого природа не пожалела и наделила хотя бы зачатками вкуса – я нёс мать.
Крышка не поддавалась – стоило догадаться, что каменные заклеивают. Конечно, мало того, что перешагнуть порог суеверия, о том что "мертвых не делят" было достаточно сложно, так ещё и воплощение данной идеи должно было встретить препоны на своём пути.
Я вспомнил другие урны, которые мне довелось вскрывать за свою жизнь, с определенной долей зависти – странное чувство.
Пройдясь по кухне, я нашёл нож.
Лезвие скользило по кругу цилиндра слева направо, снимая невесомую стружку клея. Наблюдая за этим, я внезапно вспомнил самого себя, целующего шею девушек в плавном, неторопливом движении, слегка касающимся губами или языком нежной кожи – от этой ассоциации меня передернуло.