Ведьмин Сын
Шрифт:
Позволяю им пройти и сам иду ко входу, мороженое тает, сладкая липкость, стекая по вафле рожка попадает на пальцы. Сквозь марево я двигаюсь, как в замедленной съемке, когда я наконец подхожу, матушка задумчиво смотрит на зеркальные окна здания, обмахиваясь как веером, синей папкой в жёсткой обложке, на которой написано solemortem. Я протягиваю ей мороженое, но она отмахивается. «Будет много работы, но должно получиться хорошо», – говорит она, а оранжевый шарик дальнего родственника пломбира медленно-медленно выпадает из рожка и падает на асфальт.
Я иду в торговый центр, в спину мне летят указания матери куда повернуть и где наш вход. Внутри огромный и абсолютно пустой холл, похожий на терминал аэропорта, где-то вдали замечаю, как уже знакомый диван скрывается, в дверном проёме, ведущему к служебной лестнице, на стене рядом с которой знак «Только для персонала». Когда я добираюсь дотуда – на лестничных пролётах нет ни следов, ни звуков прошедших людей, только пыль. Я начинаю подниматься, на следующем лестничном пролёте двери заколочены, а краска на стенах, поблекшая и расписанная фломастерами и баллонами – стандартной наскальной живописью спальных районов. Подъём длится долго, все двери заблокированы и с каждым пролётом всё меньше и меньше напоминает о том, что внизу остался ухоженный, хоть и пустой зал торгового центра стоящего в центре города. Поднявшись до последнего этажа, я нахожу открытую дверь, за которой находится обшарпанный коридор, ведущий в соседнее крыло, с потолка которого
***
Я проснулся в пустующей постели, ещё не остывшая простынь говорила о том, что хозяйка покинула лежбище совсем недавно. Перевернувшись на спину, я мазнул рукой по прикроватной тумбочке, надеясь найти на ней пачку, но меня постигло разочарование. Пришлось сесть на постели и внимательно осмотреть небольшую комнату, кроме лучшего обзора этот маневр позволил мне расслышать шум воды, доносящийся из-за двери ванной, и приглушенную музыку, находящуюся рядом со спальней – Аврелия принимала водные процедуры под тяжёлые гитарные рифы. «Уважаемо!» – подумалось мне, после чего я всё же сосредоточился на окружении: бледно зеленоватые стены и минимализм убранства комнаты ласкали взор. Рядом с большой кроватью располагался шкаф, по другую сторону была та самая тумбочка, на которой мгновения назад, я тщетно пытался найти пачку сигарет. Вдоль всей стены шла длинная чёрная полка, уставленная книгами и забросанная какой-то мелочёвкой: флакончиками духов, фотографиями, фигурками и чёрт знает чем ещё. Напротив постели находился большой стол. Слева на нём лежал открытый ноутбук, на котором мы вчера смотрели фильм, справа же стояло большое зеркало, прислоненное к стене, под которым лежали какие-то бумаги, большой фотоаппарат и моя пачка сигарет. Выбравшись из постели, я подошёл к столу и со вздохом облегчения воткнул в зубы сигарету, затянулся и глянул под ноги – на полу комнаты царствовал авторский коллаж из разбросанных предметов одежды. На время отложив сигарету в стоявшую у монитора пепельницу, я выцепил те части этой высокодуховной инсталляции, что принадлежали мне, и быстро оделся. Закончив с этим занятием, я потянулся за сигаретой, и в этот момент произошло что-то странное. Издав громкий скрип, зеркало начало падать на меня – может быть я не почувствовал, как задел стол бедром или зацепил стекло рукой, когда влезал в футболку. «Пришёл к женщине и разбил ей зеркало, красавец!» – мелькнуло у меня в голове, пока здоровый стеклянный пласт, искрящийся в лучах солнца, стремился слететь за край стола и наполнить комнату звоном и осколками. Сноровка не подвела и, в последний момент, я успел подхватить зеркало, тем самым спася себя от семи лет несчастья, непременно собиравшихся начаться с этого конкретного утра без секса.
Прислушался – шум воды не изменился, внутренне поблагодарив музыкантов за то, что они ебошили как не в себя, что позволило моей оплошности не привлечь лишнего внимания. Намереваясь вернуть зеркало на его законное место, я заметил, что в стене за ним было углубление и в нём что-то лежало. «Женский тайник… как интересно», – да, меня это не красит, но я не смог побороть приступ любопытства и вынул предмет, им оказался весьма потёртый блокнот…
Странно. На обложке был размашисто нарисован до боли знакомый символ, видоизменённый, вернее сказать, дополненный скрипичный ключ «соль». Именно таким символом я подписывал свои глупые подростковые стихи и первые сочинения. Рядом с символом кривым мужским почерком была выведено название «Интайм», моим кривым почерком. Не успел я толком осмыслить находку, как в кармане штанов завопил телефон. Поняв, что рук сразу на всё у меня не хватит я, быстро прислонив зеркало к стене, засунул блокнот в задний карман джинсов, после чего выхватил телефон, мечтая быстрее его заткнуть.
На экране значилось, что вызов шёл от контакта «Отец». «Очень интересно!» – подумалось мне. Не то чтобы с отцом я был на постоянном созвоне, наши отношения были дружескими, но весьма дистанционными, как у Корвина и Мерлина из любимых им, а в юности и мной, «Хрониках Амбера».
– Привет! – сказал я, ответив на вызов, понимая что, скорее всего, утренний секс отменяется, даже не смотря на то, что зеркало было целехоньким.
Спустя минуту диалога я положил трубку и повернулся, глазам моим предстала голая женщина, чьи татуировки на ещё влажной после душа коже выглядели особенно красиво.
– Надо бежать? – тихим бархатным голосом спросила она, слегка поводя бедрами. – Что вот прям и полчасика нет?
Не то чтобы я был плохим сыном, в конце концов, прошедшая пятилетка доказала обратное, но в данном случае я был безоружен.
– Что-нибудь придумаем! – ответил я, принимая её теплое пахнущее свежестью с нотками винограда тело в свои объятия.
Полдня я провёл у отца, помогая ему с настройкой свежекупленного ноутбука, настройки доступа к Zoom и покупкой адекватного пакета Microsoft Office. Эти мрази решили даже Word продавать по подписке, платить каждый год просто за печатную машинку – где такое видано? По окончанию всех этих действий мой отец был готов вступить в новый чудный век дистанционного
***
На излёте зимы реставрировался наш союз с Инь, что не могло не радовать, её элегантность, помноженная на наш совокупный разврат, слегка отогрела мой внутренний мир от обступающего его холода страхов. С Ян к этому моменту наше общение стало эпизодическим, мы общались и смеялись в цифровых просторах, но в жизни друг друга участвовали лишь мощными точечными инъекциями раз в пару месяцев. Все не занятое работой время я старался проводить рядом с матушкой, хоть общение с ней уже напоминало озеро, чьи воды помутнели, затянулись болезненной ряской, в которой приходилось копаться, чтобы найти искомое. Но всё же, в минуты просветления мы подолгу общались о мифологии и старом кино, встречали гостей и развлекали их длинными застольными беседами, смотрели на канал за окном и молчали, тихо радуясь возможности побыть вдвоём. Бредя в свою комнату спать, я каждый день говорил ей, что люблю её и с привычной улыбкой слышал, что она меня больше.
Весна пришла с грохотом – реновация добралась и до нашего района. Началось всё с дежурной перекладки труб во дворе дома, это уже было привычно – двор не могли оставить в покое уже несколько лет, постоянно перекапывая его по весне. В этом случае всё развернулось по полной, когда трубы во дворе были закончены и всё заровняли, именно наш двор решили сделать опорной базой для того, чтобы проводить работу во всём квартале. Тротуары ушли в прошлое вместе с асфальтом дорожного покрытия, передвигаться приходилось по мостикам, будто играя в «пол-это лава», хотя, по существу, играли мы в «весь мир – грязное месиво». От постоянного визга распиливаемых бетонных блоков звенело в ушах. Даже утки свалили куда подальше от излюбленного ими моста, понимая, что скорее получат бетонных крошек взамен привычных хлебных из-за ведущихся на нём работ. В глубине дворов было не проще – весь район трясло в муках перерождения. Снимали заборы, перекраивали парковочные места, а на детской площадке возводили что-то циклопическое, отдававшее дизайном паноптикума.
Меня это мало заботило – ещё до того, как запели отбойные молотки, освежевывающие плоть улиц, маме вновь стало хуже, и она вновь попала в больницу, где и встречала весну. Я стал нервным и окопался за барной стойкой в заведении, где работала моя длинноногая Тьма, благо оно находилось совсем недалеко от моего дома. Моя мизантропия помножилась на алкоголизм и достигла возможного максимума, я стал агрессивен и несколько раз дрался на улицах просто из-за косых взглядов и неверно выбранных слов, хотя подобное поведение мне несвойственно от слова совсем. Всё же, был момент сброса напряжения, когда мать вернулась домой отпраздновать день рожденья и пару месяцев провела дома, что не могло не радовать. В этот краткий период оставалось только поддерживать слабые огоньки на канделябре вранья, оберегающий мой и её внутренний покой, в те нечастые моменты, когда она не была меланхолично задумчива и могла вынырнуть на поверхность, ясность не приходила, но всё же иногда были разговоры полные тепла, где мы грезили тем, как сейчас она подлечится и снова улетит в степи, а там вдохнув запах полыни и чабреца, ей обязательно станет лучше. В подобные моменты её глаза светились, а мне становилось теплее. Хотя, говоря честно, на мою расшатанную психику это уже влияло не сильно, в определённый момент я достал себя и неравнодушную ко мне даму настолько, что мы снова разбежались, было видно, что общение, идущее сквозь годы, уже откровенно висит на белых нитках, дует на молоко и занимается прочей профанацией собственного существования. На события страны меня не хватало от слова совсем, так что замечал я только прикладные вещи, например, то, как ведутся разговоры об указах монарха по которым всем, от врачей до ученых, жить хорошо, а платёжки, что я встречал дома, говорили мне, что все эти прекрасные события матушка должна была проходить на тридцать семь тысяч с копейками, и это при учёте всех её научных регалий и плеяды учеников. Будто решив, что жить мне слишком приятно и надо бы отрезать у меня лишние полтора часа сна, моя фирма перебралась из центра в то чудное место, которое псевдолиберальный псевдопрезидент распиарил на всю страну почти десяток лет назад, если верить ему, то там должно был быть нано-рай. По факту там оказались несколько футуристичных корпусов, собранных в небольшие кварталы, разбросанных по нано-полю с нано-стройками, по которым ходили нано-таджики в рабочих спецовках, и всему этому великолепию не хватало только нано-коров пасущихся в этом киберраю по-русски. В результате, когда я возвращался со смены и падал на постель, часы пробивали десять утра и вместе с городом, по законам любимой игры правительства, просыпались отбойный молотки. Первое время я страдал и не мог заснуть, позже я не то чтобы привык – мне просто стало наплевать. Из всего, что касалось конца весны, я помню ясно лишь один ночер. Всё начиналось у дверей бара на улице, под которой каменной плотью, которой бежала река, заключённая в трубу. Заведение это находилось в нескольких десятках метров от места моей былинной берлоги, так что дружба с персоналом была заведена с момента открытия этого богоугодного притона. Мы стояли и курили с другом, ведя нашу стандартную беседу, тема которой свободно колеблется от жопных шуток через цены на нефть к мыслям Бодрияра, и в этот момент к нам присоединилась моя немезида. Она подъехала на самокате, розовый цвет ушёл из её волос, оставшись, впрочем, основным цветом её образа, осевшим в худи, чей капюшон был в форме башки единорога. Она подсела за нашу бочку, ими тут заменяли столики, мой друг довольно быстро отчалил, переплыв море тактичности и пришвартоваясь к барной стойке, возглавляемой капитаном-барменом, благо, из числа наших старых товарищей. Именно это обстоятельство позволило держать бар открытым не до двенадцати, когда Золушки превращаются в тыкву, а до четырёх утра – именно столько времени потребовалось моей собеседнице, чтобы пояснить, насколько я ей безынтересен. После чего она отчалила в наступающее утро на своём двухколёсном скакуне ножной тяги, а мы с другом обнялись на прощание и разошлись по домам. Всё остальное время этих месяцев слилось в один неразборчивый ком, из которого невозможно было вычленить отдельные дни, такой неприятный никому, но всё же баланс держался недолго… Маме снова стало совсем плохо.
***
Выйдя из такси, я отправил водилу в добрый путь, оставив ему электронных чаевых в профиле за профессионально закрытый рот. Моё былое увлечение разговаривать с водителями выветрилось со временем, и теперь я превыше прочих ценил молчаливых тружеников баранки. Холодный ветер рвал полы пальто, я решил пройтись по пустующим набережным прежде, чем отправиться домой, в конце концов, только моровое поветрие нового типа могло доставить столь радостное зрелище как пустующий город. Прогуливаясь по набережным и созерцая озадаченных уток, разбросанных по водяной глади, будто шары на бильярдном столе после разбивки, я ковырялся у себя в черепе – я ещё мог понять почему события прошлых лет размыты и перепутаны. У кого угодно бы перепутались, если бы он пил с моё, но когда речь идёт о такой мелочи как прошлая весна, а чётко я могу вспомнить лишь пару ночей в обществе Инь, пару моментов, наполненных грустью и обществом матушки… это просто странно. Я остановился, вцепившись руками в перила набережной так, что побелели костяшки. Некоторое время я смотрел на воду, после чего закрыл глаза, пытаясь углубиться в воспоминания. Как бы неприятно было признавать мне самому, у меня за душой только потрясающе ортодоксальные взгляды на честь и долг, женские задницы и огненная домна в которой плавиться и бурлит сплав слов, нот и прочего мусора чужих мыслеобразов, которой за свою жизнь успел засорить свою голову. Сосредоточился… ставка моя была на то, что хоть что-то да проклюнется.