Ведьмин Сын
Шрифт:
Ёжась, я засыпал под звуки дождя и пристальными взглядами картин… Интересно, Петрушка постоял на болотах, посмотрел на небо и подумал: «Ну не будет же он лить вечно?».
На третий день я бежал из города, вернее от тех хтонических пластов депрессии, который он вскрывал в моей голове.
Из-за океана не приходило никаких обнадёживающих вестей про сборник, и я окончательно плюнул на недописанный мной текст. Уйдя от адского провайдера, я устроился работать в контору, занимавшуюся поставкой самого важного под землю – речь, конечно, об интернете в метро. Сложной её назвать было трудно, процентов на восемьдесят она состояла из плевания в потолок, а важным для меня был лишь тот момент, что офис располагался в трёх минутах от моего старого обиталища, так что теперь, идя на работу, я постоянно ловил флешбэки своей запойной клубной жизни. Но если говорить серьёзно,
***
Выйдя на балкон, я осмотрел пустующую набережную, люди сидели по домам в некоем подобии карантина, за который никто не захотел брать ответственность. Хотя по моим прикидкам получалось так, что аномальный холод и ветер удерживали соотечественников в квартирах лучше, чем плохо понятная пандемия. Сам день был серым: небо, вода канала и асфальт были приблизительно одного оттенка – неопределенности и болезненной тревожности. За окном был мост с красивым названием и абсолютно скучной историей создания, на нём я заметил фигуру. Единственный борец с режимом и хворью, некий старик в грязно-коричневом пальто, опершись на перила, смотрел на воды канала. «Да, там в одном русле всё время другая вода, мой подмёрзший Гераклит», – подумал я и вернулся вглубь квартиры. Интернет быстро наполнялся стенаниями людей, выяснивших, что им скучно сидеть дома. Я усмехнулся, представляя, как же их начнёт корячить друг от друга через пару месяцев. Что нас ожидает? «Думаю, всплеск рождаемости и разводов, ничто не ново под Луной, временами людям всё-таки приходится замечать тех, с кем они живут и, обычно, на результаты этого забавно смотреть со стороны», – ядовитость собственных мыслей начала щипать мозг, будто пожевал лимон, когда я успел стать таким едким? Я, конечно, не получил свои прививки от добродушия, но сейчас в ряду мыслей было больше желчи чем мыслей как таковых…
Отвернувшись от информационной бездны, названной интернетом, я подошёл к шкафу с поэзией, желая переключить голову: на полке левее небольшой вазочки с засушенными розами меня встретила фотография в рамке, на ней был изображён «Свободный Париж» – большая фреска, нарисованная на стене в степной археологической экспедиции. На фреске красовался большой город с улочками, храмами, замками, портом и кафе; нижняя часть стены постоянно осыпалась, её ежегодно восстанавливали и перерисовывали, тем самым меняя Париж, каждый год новый вид, каждый год прежний смысл, как вода, на которую смотрит старик за окном. Перед глазами встала череда изменений, ретроспектива выдуманных улиц: когда-то снизу была мельница, а десять лет назад там был кабак и площадь с фонтанами в виде рыб, в нижнем правом углу в моём детстве в портовом районе гарцевал прозрачный, призрачный рыцарь… эх, детство! Именно в том выдуманном месте и жили мои прекрасные родители: высоколобые, восторженные, плевать хотевшие на правила догнивающей мечты о социалистическом будущем, сколотившие вокруг себя свою диссидентскую сказку.
«У нас тут боевой отряд – вроде красной конницы,
А то, что все со всеми спят – так это от бессонницы».
Хиппи-коммуна по-русски, нечто вроде семьи Чарльза Мэнсона, только вместо воровства и надувательства – научный труд, а вместо Хелтер Скелтера – идея о том, что «Человек должен вести себя по-человечески», прекрасный сон прекрасных людей. Они жили с верой в то, что вот-вот весь этот бардак со знамёнами, звёздами и уравниловкой рухнет, и настанет новый мир. Идейное Прекраснодушие – это неплохо, очень даже, но есть «но»: в определённый момент они начинают воспитывать детей, новых детей для нового мира, доброго и свободного, такого, каким им хотелось его видеть.
Что будет, если воспитывать ребёнка концептуально? Будет только пиздец.
На дворе был тот самый чудесный период времени, возвращением которого нынешняя власть любит запугивать электорат. Мне сложно судить трезво, для меня, в конце концов, было светлое детство. Да, я помню пустые полки магазинов, на которых из возможных вариантов были представлены морская капуста, хлеб и образные гениталии, положенные богом на нашу страну, но в то же время моя семья трудилась не разгибая спин, чтобы у меня действительно было светлое детство. Нестандартный семейный триумвират: профессор после научных трудов в университете
Детство я провёл в мощнейшем диссонансе между миром моих родителей, преисполненным идей гуманности и интеллектуального элитизма, и нормальной человеческой жизнью в форме того зверинца, что школой зовётся. Данные не бились от слова совсем. Городской пейзаж, приправленный алкашнёй, поведение одноклассников и слова учителей – буквально всё входило в противоречие с моим домашним бытом и жизнью в степях. Детский мозг не мог осознать параллельность этих вселенных, лишь много позже я понял, что выбор моих родителей – эскапизм, они просто взяли скальпель и вырезали себя и свой мир из ткани реальности, возведя стену из своих стараний и взглядов, удерживающих всё мракобесие где-то снаружи их царства добрых людей. Понять такое ребёнку не судьба.
Что будет, если растить ребёнка концептуально? Получится человек, которому весь мир колется.
Я вернулся на кухню, решив, что одной чашки кофе мне мало и надо срочно выпить чаю. На микроволновке рядом с чайником валялся блокнот с какими-то мыслями, которые я обещал скинуть приятелю, собирающему мнение об искусстве у разных интересных личностей, в перечень которых попал и я. Покуда я ожидал свой кипяток, на кухню вошла кошка, она вальяжно прошествовала к миске и мяукнула. Вот уж мохнатая царица, ну хоть поговорить есть с кем, я зачитал ей мысль из блокнота:
«Выдвигаю два тезиса:
Правда – это личное суждение индивида об объективных фактах.
Истина – это децентрализованная правда, соотносящаяся с объективными фактами.
В этом случае, Правдой об искусстве будет формулировка: искусство – персональная перспектива творца об оттиске своего сознания в материи.
Истиной же об искусстве останется цепочка выразительных действий, целью своей ставящая самовыражение, отрезанировавшее об социум».
Кошка смотрела на меня как на идиота, любимого, но идиота, после чего отёрлась о мою ногу и уставилась на меня призывным взглядом «пропизделся, теперь покорми».
И так всю жизнь.
Признав, что мои полёты мысли являются лишь моей половой трудностью, я насыпал кошке сухого корма. В делах на день значилось отослать-таки законченную форму мыслей по искусству, к которой требовалось приложить выдержку мыслей о назначении культуры в моём понимании этого слова… не написано было ни черта. Забрав блокнот и кружку с заваренным чаем, я вернулся на балкон. Старик исчез с моста, теперь набережная была абсолютно чиста, и город выглядел бы мёртвым, если бы не стая уток, дежурившая в воде под мостом. Они сновали там, явно не понимая, куда делись их двуногие кормильцы. Прикинув, что устал от клацанья клавиш клавиатуры, я, открыв блокнот и прихлебнув чаю, стал накидывать мысли от руки:
«Культура делится на два типа: признанная и реальная. (Подобное разделение весьма пошло по своему смыслу – примерно, как делить человека на Почку и все остальное, но вынужден использовать это чтобы быстрее перейти ко второй части мысли). К первой категории относятся достижения науки, техники, медицины, культурно-социальной жизни общества и прочая, и прочая, что осядет в энциклопедиях о событиях года, отбывшего в прошлое. Второе же является живым протобульоном, смердящим, булькающим, загрязненным – живым. Составляющие этого варева ни за что бы не понравились учителям в школе – там малолетние зазнавшиеся мальчики читают реп про бургеры, протестующие получают агрессивной формой фаллоимитаторов по рёбрам, научные деятели спят со студентками, и происходит множество того, что выглядит при беглом осмотре так себе. Но именно в это варево впоследствии запустится ситечко общественного сознания и, отсеяв лишнее, вынет достойные плоды. Как пример – Виды рифмовок и неологизмы. Являющиеся лишь частью полнотелой эволюции языка, как разговорного, так и литературного. Ортодоксы, топящие за поросший мхом прескриптивизм, полагают это деградацией – бог им судья (и ухмылка дескриптивизма наблюдающего за их отбытием на погост).